4. Страдание/смерть в «Повести о смуте годов Хэйдзи»

Здесь мы приведём два примера интерпретации страдания/смерти из ранних списков «Повести о смуте годов Хэйдзи».

Фудзивара-но Мицуёри, противник мятежа, в разгар событий оказывается во дворце и расспрашивает своего брата о том, как поступили мятежники с похищенным ими императором. Услышанное заставляет его воскликнуть:

4.1 世の中、今はかうごさんなれ。主上のわたらせ給べき朝餉には、右衛門督住て、君をば黒戸の御所にうつしまいらせたんなる。末代なれども、日月はいまだ地におち給はず。何なる前世の宿業にて、かかる世に生をうけて、うき事のみ見きくらん。（古態本平治物語　上・光頼卿参内の事付清盛六波羅上着の事）

– Что же это случилось с этим миром? В государевой трапезной, где должен пребывать нынешний государь – живёт начальник стражи, а государя он поселил в Покоях Чёрной двери! Хоть и наступил век Конца Закона, но Солнце и Луна ещё не упали на землю! За какие же грехи в прошлых жизнях привелось мне родиться в таком мире, видеть и слышать такие печальные дела!.. (Св. 1, «О том, как Мицуёри пошёл на совет во дворце, а также о том, как Киёмори прибыл в Рокухара»)

Мицуёри, сетуя о судьбе императора, которого держат в заключении мятежники, не видит иного объяснения своим нравственным страданиям, кроме прегрешений в прошедших жизнях:

Интерпретацию страдания, приведенную выше, мы уже видели неоднократно – в «Повести о смуте годов Хогэн», и она будет часто повторяться позже – в «Повести о доме Тайра» и «Записях о Великом мире». Однако в «Повести о смуте годов Хэйдзи» есть и другой пример интерпретации страдания/смерти как возмездия за грехи уже в этой жизни – гибель мятежника Минамото-но Ёситомо:

4.2 去保元の合戦には、為義入道を、郎等波多野次郎にきらせ、纔に一両年のうちぞかし。今度の合戦にうちまけては、譜代の郎等忠宗が手にかかりて身をほろぼす。「逆罪の因果、今生にむくふにて心えぬ、来世無間の苦は疑なし」と、群集する貴賎上下、半は謗、半は哀みたり。（古態本平治物語　中・長田、義朝を討ち六波羅に馳せ参る事付けたり大路渡して獄門にかけらるる事）

Не прошло и нескольких лет с тех пор, как в годы Хогэн Ёситомо приказал Хада-но Дзиро зарубить инока Тамэёси, а вот он и сам проиграл нынешнее сражение и пал от руки собственного потомственного вассала Тадамунэ. «За тот великий грех наступило возмездие ещё в этой жизни. А после смерти попадёт он в ад Безвозвратный – это уж точно!» – отчасти с порицанием, а отчасти – жалея Ёситомо, говорили богатые и бедные, знать и простолюдины, что собрались у темничных врат. (Св. 2, «О том, как Осада после убийства Ёситомо прискакал в Рокухара, а также о том, как голову Ёситомо пронесли по столице и повесили у тюремных ворот»)

Ёситомо, отдавший приказ зарубить отца, принявшего сторону мятежников в годы Хогэн, через три года сам оказывается убит предавшими его вассалами. В «Записях о Масакадо» можно видеть, что убийство родственника не было совершенно неслыханным событием в Японии того времени, однако подобные случаи имели место лишь на периферии страны, в ходе междоусобиц, участники которых были связаны между собой родством по крови или по браку. Но в смуту Хогэн подобное впервые случилось в столице. Среди сторонников противостоявших друг другу бывшего и царствующего императоров было примерно поровну представителей двух военных родов – Тайра и Минамото – и близкие родичи сражались друг против друга, а после усмирения мятежа Ёситомо был вынужден отдать приказ о казни отца, бывшего среди пленённых мятежников. Этот его поступок впечатлил столичных жителей, долгое время не знавших войн, и кажется вполне естественным, что казнь отца и последующая гибель от руки вассалов, которым он доверился, как в своё время и Тамэёси доверился сыну, оказались связаны в отношении современников к его гибели.

В ранних списках «Повести о смуте годов Хэйдзи», таким образом, страдание/смерть показаны как:

1) карма прошлых рождений (буддийский дискурс);

2) кармическое воздаяние за грех отцеубийства (буддийский дискурс).

5. Заключение

Мы видели, что страдание/смерть персонажей интерпретируется в военных повестях как проявление буддийского принципа непостоянства сущего (2.1), как признак либо следствие несоблюдения конфуцианских норм «праведного правления» (2.3), то и другое одновременно (2.2), как кармическое воздаяние за прегрешения в прошлых жизнях (3.4, 3.5, 3.6), как наказание мятежников за действия против легитимной власти, которое осуществляет Небо, синтоистские и буддийские божества (2.4) и т.д. Одному и тому же понятию присваивается некоторое поле значений, которые при аналитическом рассмотрении кажутся едва ли не взаимоисключающими, и возникает вопрос – каким образом появляются в тексте подобные противоречия?

Наличие противоречий в текстах военных повестей часто объясняют незрелостью этого жанра, авторскими ошибками. Однако же подобное объяснение, думается, неприменимо по отношению к проблеме множественных интерпретаций. Военные повести создавались в процессе многочисленных редакций, и если бы имела место авторская ошибка, то можно было бы ожидать, что она была бы исправлена по меньшей мере в некоторых из списков повестей. Вместо этого в позднейших редакциях мы видим не унификацию интерпретаций, а наоборот, их умножение. Кроме того, в поздних списках текст часто дополняется рассуждениями, лишь косвенно связанными с основной темой произведения, и в таких дополнениях мы снова видим примеры одновременного употребления концептов различных идеологий в отношении одного понятия. Так, в варианте «кокацудзи» («старом печатном», ок. нач. XV-го в.) «Повести о смуте годов Хогэн» имеется пассаж, объясняющий понятие «Сын Неба» как «тот, кого охраняют боги Небес Тридцати Трёх»:

「白虎通には天地にかなふ人をば帝と称し、仁義にかなふひとをば王と称すといへり。正法念経には、はじめ胎中にやどり給時より諸天これを守護す。卅三天、其徳をわかちてあたへ給ふ故に、天子と称すといへり。」（古活字本保元物語　三・新院讃州に御遷幸の事并びに重仁親王の御事）

В «Бо ху тун» говорится, что государем называют человека, который следует Небу и Земле, царём зовут человека, который следует человеколюбию и справедливости. В сутрах истинного закона читаем, что все небесные боги охраняют его, даже когда он ещё в материнском чреве. Боги Небес Тридцати Трёх наделяют его добродетелями, потому называют его Сыном Неба. (Св. 3 «О том, как Новый государь-инок изволил переехать в Сануки, а также о принце Сигэхито»)

В этом отрывке понятие «правитель» сначала объяснено с конфуцианских позиций, а этимологию слова «Сын Неба» авторы выводят из буддийского концепта чакравартина – совершенного государя, наделённого необычайными добродетелями и хранимого буддийскими божествами Небес Тридцати Трёх. Очевидно, что для пишущего не существует чёткой границы между двумя мировоззрениями, и в одном понятии для него легко совмещаются различные представления. В исследовании способов мышления первобытных народов К. Леви-Стросс [Леви-Стросс 1994, 139-140] писал:

Несомненно, есть нечто парадоксальное в идее некоей логики, термины которой состоят из обломков (en bribes et en morceaux), остатков психологических или исторических процессов... Эта логика действует как калейдоскоп, инструмент, содержащий осколки, обломки, с помощью которых осуществляются структурные размещения"... Эти размещения актуализируют возможности, которых хотя и много, но все же не безгранично, поскольку число их является функцией взаимного расположения и баланса между телами, количество которых конечно.

Как мы видели выше, в японских военных повестях наблюдается сходный процесс осуществления различных структурных размещений концептов разных мировоззрений вокруг одного и того же понятия. Количество используемых в военных повестях концептов конечно, и мы можем их перечислить. В случае интерпретаций страдания/смерти эти концепты можно разделить на следующие три типа:

1) непостоянство сущего (буддийский дискурс);

2) неправедность правления (конфуцианский дискурс);

3) воздаяние (различные дискурсы).

Третий тип, воздаяние, в свою очередь состоит из четырёх различных разновидностей:

3.а) наказание Неба (конфуцианский дискурс);

3.б) кармическое воздаяние за грехи в этой жизни (буддийский дискурс);

3.в) кармическое воздаяние за грехи прошлых жизней (буддийский дискурс);

3.г) гнев божеств (синтоистский дискурс).

Любой из этих типов и разновидностей концептов может быть использован либо сам по себе, либо в сочетании с другими, и даже количество возможных сравнительно непротиворечивых вариантов их сочетания довольно велико. Вместе с тем выбор для интерпретации того или иного концепта в каждом конкретном случае не вполне случаен и зависит от наличия или отсутствия «вины» персонажа. Страдания невинных, например, могут быть интерпретированы как показатель неправедности власти, карма прошлых рождений, и проявление всеобщего принципа непостоянства одновременно. К смерти персонажей, характеризуемых в тексте как мятежники, могут применяться одна или несколько разновидностей концепта воздаяния (как, например, в «Записях о Масакадо»), и вместе с тем их смерть также может иллюстрировать принцип непостоянства сущего, как мы показали на примере первых строк «Повести о доме Тайра»[1]. Следует отметить, что одни концепты появляются чаще, чем другие, в силу более широкой их применимости – мы говорим о концептах непостоянства сущего и воздаяния за грехи в прошлых жизнях, поскольку оба эти концепта применимы к страданиям и смерти любого персонажа независимо от его характеристики.

Примечательно, что в ранних военных повестях, за исключением «Записей о Масакадо», страдания и смерть мятежников показаны то как кармическое воздаяние за грехи, совершённые в прошлых жизнях, то как гнев божества на неисполнение обрядов, и отсутствуют прямые указания на то, что их страдания были следствием собственных их поступков, а именно организации мятежа против легитимной власти. Можно предположить, что при описании страданий и смерти мятежников – экс-императора Сутоку, Левого министра Ёринага и т.п. – авторы избегали прямой критики в их адрес, опасаясь гнева неупокоенных духов[2]. Лишь в случае смерти Минамото-но Ёситомо использован буддийский концепт воздаяния в этой жизни – но и здесь возмездие настигает Ёситомо не за участие в мятеже, а за грех отцеубийства.

В данной работе на материале трёх ранних военных повестей мы показали разнообразие концептов, использованных при интерпретации страдания/смерти, и некоторые закономерности их применения. На основании данных, представленных в небольших по объёму ранних военных повестях, а также ввиду временного разрыва в два столетия между «Записями о Масакадо» и «Повестью о смуте годов Хогэн» представляется невозможным показать полную диахроническую картину изменений в интерпретациях страдания/смерти на протяжении X-XIII веков, поэтому мы ограничились общими выводами о характере таких интерпретаций. В более поздних повестях этот набор интерпретаций ещё несколько изменится, но основные черты и закономерности использования концептов останутся теми же.

Кроме того, приведенные здесь примеры не исчерпывают все представления, так или иначе связанные со смертью – например, здесь мы не касались вопросов, связанных с посмертным воздаянием, которые мы намерены осветить в дальнейших исследованиях. Помимо этого, в ходе дальнейших исследований мы намерены рассмотреть представления о страдании/смерти в «Повести о доме Тайра», общую структуру военных повестей и на основании полученных данных сделать выводы о способе мышления, характеризующем жителей средневековой Японии.

ЛИТЕРАТУРА

Барт Р. Введение в структурный анализ художественных текстов // Зарубежная эстетика и теория литературы ХIХ-ХХ вв.: Трактаты, статьи, эссе. М.: МГУ, 1987. 512 с. - С. 387-422.

Васубандху Абидхармакоша (Энциклопедия Абхидхармы) Раздел третий Учение о мире. Пер. с санскрита, введение, коммент. и исслед. Е. П. Островской и В. И. Рудого. − СПб.: Андреев и сыновья, 1994

Веселовский А.Н. Историческая поэтика. – М.: Высшая школа, 1989.

Горегляд В. Н. Японские самурайские сказания. Пер. Со старояп., предисл. и коммент. В.Н. Горегляда. − СПб.: Северо-Запад Пресс, 2002.

Исигэ Т. Хэйкэ-моногатари но рэкисикан (Представления об историческом процессе в “Повести о доме Тайра”) // Дэнто: то хэнъё: (Традиционность и изменчивость). – Токио, изд. “Пэриканся”, 2000. – С. 290–312.

Исида М. Нихон котэн бунгаку то буккё: (Японская классическая литература и буддизм). – Токио, изд. “Тикума сёбо:”, 1988.

Комацу С. Тюсэй гункимоно но кэнкю: (Исследования средневековых военных повестей). – Токио, изд. “О:фу:ся”, 1962.

Леви-Стросс К. Первобытное мышление. – М.: Республика, 1994.

Леви-Стросс К. Структурная антропология. – М.: Эксмо-Пресс, 2001.

Львова И. Повесть о доме Тайра: Эпос. (XIII в.). Пер. со старояп. И. Львовой; Предисл. и коммент. И. Львовой; Стихи в пер. А. Долина. − М.: Худож. лит., 1982.

Онищенко В. 2007а Конфуцианство и буддизм в семантической структуре вводной главы «Повести о доме Тайра» // Китайська цивілізація: Традиції та сучасність. Зб. статей. – Київ, 2007. − С. 86−90.

Онищенко В. 2007б Хэйкэ-моногатари ни окэру уммэйкан – ингао:хо: то но канкэй о тю:син ни (Представления о судьбе в “Повести о доме Тайра” – об отношении концепций судьбы и воздаяния) // Кокусай бунка кэнкю (Межкультурные исследования). – Сэндай, Тохоку дайгаку Кокусай бунка кэнкюкай, 2007. – С. 169–181.

Пинус Е. Послесловие // Сказание о Ёсицунэ: Роман./ Пер. А. Стругацкого; Послесл. Е. Пинус; Коммент. А. Стругацкого. – М.: Худож. лит., 1984. − С. 259−267.

Пропп В.Я. Морфология волшебной сказки. Исторические корни волшебной сказки. (Собрание трудов В. Я. Проппа.); Коммент. Е. М. Мелетинского, А. В. Рафаевой. – М.: Лабиринт, 1998.

Сутра о Цветке Лотоса Чудесной Дхармы. Пер. и коммент. А. Н. Игнатовича. – М.: Ладомир, 2007.

Хогэн-моногатари, Хэйдзи-моногатари, Дзё:кю:ки (Повесть о смуте годов Хогэн, Повесть о смуте годов Хэйзи, Записи о годах Дзёкю). Коммент. Ё. Тораги, Ц. Кусака, Т. Масуда, Д. Кубота. – Токио, изд. “Иванами сётэн”, 2004.

Хэйкэ-моногатари (Повесть о доме Тайра). Коммент. Т. Итико. В 2-х томах. – Токио, изд. “Сёгаккан”, 1973-1975.

3. Страдание/смерть в «Повести о смуте годов Хогэн»

Здесь мы рассмотрим интерпретации страдания/смерти в наиболее раннем дошедшем до нас списке «Повести о смуте годов Хогэн» – списке Накараи. Прежде всего, приведём пример ранения и смерти Левого министра Фудзивара-но Ёринага, на который мы ссылались выше.

Император Сутоку и Левый министр Ёринага после неудачной попытки вооружённого захвата власти бегут из дворца и из столицы; во время бегства из дворца Ёринага оказывается тяжело ранен в шею стрелой, пущенной кем-то из преследователей. Оторвавшись от преследования и предчувствуя близкую смерть, он изъявляет желание повидать отца – Фудзивара-но Тададзанэ, и посылает к нему служителя дворцовой библиотеки Тосинари, чтобы договориться о встрече. Тададзанэ через того же Тосинари передаёт отказ, объясняя его так:

3.1 氏長者タル程ノ人、兵杖ノ前ニ懸ル事ヤ有。サ様ノ不運ノ者ニ対面セン事コソナカリナン。目ニモ見ヘズ、音ニモ聞ヘザラン方ヘ可行（半井本保元物語　中・左府ノ御最後付けたり大相国御欺キノ事）

Где это видано – чтоб человек, ставший главой рода [Фудзивара], оказался под стрелами воинов! Стану ли я встречаться с таким злосчастным? Пускай бежит туда, где его никто не увидит и не услышит! (Св. 2, «О смерти Левого министра, а также о сетованиях бывшего Великого министра»)

Значение слова «злосчастье» в данном случае весьма туманно; в исследовании понятия «судьба» в военных повестях Комацу Сигэто [Комацу 1962, 23] писал: «Думается, что за этими словами кроется мысль о том, что Ёринага не был достаточно добродетелен для того, чтобы соответствовать положению главы рода, и тем сам навлёк на себя несчастье», однако же в тексте эта мысль отчётливо не выражена, и мы воздержимся от подобного толкования данного отрывка.

Позже, узнав о смерти сына, Тададзанэ раскаивается в том, что отказал ему во встрече. Сетуя о смерти Ёринага, Тададзанэ говорит:

3.2 ナド左府一人ニシモ、矢ニ当テ、命ヲ失ケル事ヨ。･･･漢ノ高祖ハ三尺ノ剣ヲ提テ天下ヲ治シカ共、准南ノ黥布ヲ打シ時ニ流矢ニ当テ命ヲ失フ。何事モ前業ノ果ス所也。（同上）

Почему же один только Левый министр пал, поражённый стрелой?.. Ханьский Гао-цзу мечом длиной в три сяку подчинил Поднебесную, а всё же расстался с жизнью от случайной стрелы в бою с Цин-бу из Хуайнани. Всё это – следствие деяний в прошлых существованиях. (Там же)

Здесь Тададзанэ сравнивает смерть Ёринага со смертью Гао-цзу, также получившего смертельное ранение в бою, и утверждает, что подобная смерть была предопределена их кармой, созданной в прошлых жизнях.

В конце главы автор говорит, что Ёринага погиб из-за гнева божества Касуга – родового божества Фудзивара:

3.3 春日大明神ノ捨サセ給ケレバ、凡夫ノ思ヒ不可依。……何ナル罪ノムクヰニテ、カカル事出来キニケン。氏長者ニ至ナガラ、神事仏事疎ニシテ、聖意ニ叶ハザレバ、我伴ハザル由、大明神御託宣有ケルトゾ承ル。（同上）

Если само божество Касуга изволило покинуть его, то человеку это изменить неподвластно... За какие же прегрешения [в прошлых жизнях] [1]случилось [с ним] такое? Стал он главой рода – но пренебрегал поклонением богам и буддам. Говорят, божество Касуга сообщило через оракула: «За то, что не исполняешь священную волю – отрину тебя!» (Там же)

В одном этом примере мы видим две интерпретации смерти Ёринага – кармическое воздаяние за прегрешения в прошлых жизнях, и возмездие божества, разгневанного невыполнением ритуалов поклонения «богам и будам» и неисполнением «священной воли» - воли императора либо божества.

Смерть Ёринага на неполных четырёх страницах «Повести о смуте годов Хогэн» интерпретирована как 1) «злосчастье», 2) карма прошлых рождений, 3) воздаяние синтоистского божества за пренебрежение поклонением и неисполнением «священной воли»; представим эти интерпретации так:

Мотив страдания как проявления кармы прошлых рождений проявляется и в словах ссыльного экс-императора Сутоку. Бывший император, организовавший мятеж и сосланный за это на остров Оки, о своих страданиях говорит:

3.4 いかなる罪のむくひにて遠嶋にうつされてかゝる住居をするらん。（半井本保元物語　下・新院血ヲ以テ御経ノ奥ニ御誓状ノ事付けたり崩御ノ事）

За какие же грехи [в прошлых жизнях] сослан я на этот далёкий остров и прозябаю [здесь]? (Св. 3, «О том, как Новый государь-инок кровью писал клятву на сутре, а также о его кончине»)

О ссылке бывшего императора Сутоку как о кармическом воздаянии за грехи в прошлых жизнях говорится и далее, уже в качестве общего мнения, бытовавшего в то время:

3.5 「新院ノ御下向ヲ見シコソ浅増ケレ。月卿雲客一人モ前後ニ無。御船ノ有様ヲ見コソ歎シケレ。･･････十善ノ君万乗ノ主ナレ共、前世ノ宿業ハ猶免ルル事ナカリケルニヤ」トゾ、人申ケル。（半井本保元物語　下・左府ノ君達並ビニ謀反人各遠流ノ事）

«Сколь печально видеть, что сослан Новый государь-инок! Ни одного вельможи и царедворца нет при нём. Горестно видеть, как он влачит на корабле свои дни... Даже государю, украшенному Десятью добродетелями, повелителю десяти тысяч колесниц, не дано избегнуть последствий своих деяний в прошлых жизнях!» – говорили люди. (Св. 3, «О дальней ссылке детей Левого министра и заговорщиков»)

Сосланы оказываются и невиновные родственники мятежников. Так, после мятежа оказывается сослан и второй сын Левого министра – Моронага. В письме своему деду, Тададзанэ, он пишет:

3.6 師長幼少の時より長大の今に至るまで、絃歌文筆の才芸に携はること、是偏に帝道に仕へ忠節を尽さん為なり。而るに今忽ちこの殃に遇うて、長くその思ひを断ち候ひ畢んぬ。宿運の然らしむることを知ると雖も、愁涙に咽んで禁じ難し。（半井本保元物語　下・左府ノ君達並ビニ謀反人各遠流ノ事）

Я, Моронага, с малых лет и поныне долгие годы посвящал себя занятиям музыкой, пением и искусствам кисти для того лишь, чтобы использовать их в верном служении Пути государей. Однако же ныне, вдруг встретившись с таким несчастьем, приходится отказаться от надежды осуществить эти устремления. Понимая, что это судьба, преследующая меня с прошлых рождений, не могу сдержать слёз, что рвутся из груди. (Св. 3, «О дальней ссылке детей Левого министра и заговорщиков»)

Как в примерах 3.4 и 3.5, описывающих страдания одного из мятежников, так и в примере 3.6, взятом из слов сосланного за участие в мятеже родственника, их страдания показаны как действие кармического воздаяния за поступки в прошлых жизнях:

Таким образом, страдание/смерть в «Повести о смуте годов Хогэн» интерпретировано как:

1) «злосчастье»;

2) воздаяние

2а) осуществляемое синтоистским божеством (синтоистский дискурс);

2б) карма прошлых рождений (буддийский дискурс).

2. Страдание/смерть в «Записях о Масакадо»

Первое оценочное высказывание, относящееся к страданию/смерти мы видим в сцене сожжения домов врагов Тайра-но Масакадо.

2.1 以其四日、始自野本・石田・大串・取木等之宅、迄至與力人々之小宅、皆悉燒巡。･･････哀哉、男女為火成薪。珍財為他成分。三界火宅財有五主、去來不定、若謂之歟。（将門記　将門、扶等に反撃）

В четвёртый день[1] преданы огню были все без остатка жилища врагов, от поместий предводителей войск Тасуку – Номото, Исида, Оогуси и Торики, – и до дворов простых воинов... О горе! Мужчины и женщины лежат в огне, подобно поленьям. Ценности все разграблены без остатка. В этих трёх мирах, что подобны горящему дому, у добра пять хозяев, и неизвестно, когда оно появится и когда пропадёт – уж не о таких ли случаях это сказано? (2. Масакадо выступает против Тасуку.)

Как известно, уподобление «трёх миров»[2] горящему дому указывает на бытие как страдание и преходящий характер пребывания в мирах сансары, и восходит к притче о детях и горящем доме из «Сутры Лотоса»:

如来･･････大慈大悲常無懈惓。恆求善事利益一切。而生三界朽故火宅。為度衆生生老病死憂悲苦悩愚癡闇蔽三毒之火。教化令得阿耨多羅三藐三菩提。

Татхагата... в великом сострадании и в великой жалости никогда [не знает] ленности и усталости, всегда стремится к доброму и всем оказывает благодеяния. [Он] родился в горящем доме – трех мирах, идущих к упадку, и спасает живых су­ществ от пламени рождений, старости, болезней и смертей, печалей, забот, страданий, глупости, темноты, трех ядов, учит, обра­щает [их] и приводит к ануттара-самьяк-самбодхи. (Гл. 3 «Сравнение»)[3]

Кроме того, выражение «у добра пять хозяев, и неизвестно, когда оно появится и когда пропадёт», происхождение которого неясно, также характеризует страдание/смерть как проявление общего принципа непостоянства сущего. Опишем структуру восприятия страдания/смерти в примере 2.1 таким образом:

Далее, когда Масакадо нападает на землю Симоцукэ, правитель этой земли, Фудзивара-но Кинмаса, не в силах противостоять Масакадо, преподнесит ему печать и ключи со словами:

2.2「天有五衰、人有八苦。今日遭苦、大底何為。時改世變、天地失道。善伏惡起、佛神無験。･･････」（将門記　将門、坂東制圧へ）

«Небесные жители не избегнут Пяти увяданий[4], а человеки – Восьми страданий[5]. Ныне приходится нам терпеть такое, и ничего не поделать. Время идёт, и мир меняется; утерян путь следования Небу и Земле. Добро повержено, зло торжествует, и нет знамений будд и богов...» (15. Масакадо захватывает земли Бандо.)

Мы уже указывали, каким образом во вводной главе «Повести о доме Тайра» «смерть» интерпретирована как проявление общего закона непостоянства и как наказание заносчивых одновременно (см. [Онищенко 2007а]). В «Записях о Масакадо» мы видим первый в военных повестях пример такого рода – в данном отрывке лишения, которые испытывают чиновники земельной управы земли Симоцукэ, также охарактеризованы двояким образом, как 1) проявление буддийского принципа непостоянства («Небесные жители не избегнут Пяти увяданий, а человеки – Восьми страданий»), 2) признак либо следствие утери «пути следования Неба и Земле», то есть несоблюдение принципов «праведного правления» (конфуцианский дискурс). По всей вероятности, подобное надстраивание интерпретаций одного события как изобразительный приём имеет усилительную функцию, многократно возвращая читателя к страданиям персонажа, объясняемым то с буддийских, то с конфуцианских позиций. Нас же в данном случае интересует получающийся в результате мотив:

Далее, когда посланные из столицы карательные войска Тайра-но Садамори и Фудзивара-но Хидэсато вторгаются в «новую столицу», сожжение поместьев Масакадо и его приближённых описано следующим образом:

2.3 貞盛･･････且始自新皇之妙屋、悉燒掃與力之邊家。火煙昇而有餘於天、人宅盡而无主於地。僅遺緇素、棄舍宅而入山。適留士女、迷道而失方。不恨常陸國之已損、唯歎將門等之不治。（将門記　貞盛、将門の舎宅を焼く）

Садамори… пожёг все постройки, начиная от прекрасного поместья нового государя и до дворов простых воинов. Дым, поднимавшийся от пожарищ, застил небо. Людские дома уничтожены и нет на земле хозяев. Немногие выжившие монахи и миряне побросали дома и ушли в горы, а мужчины и женщины, что остались, блуждали по дорогам, не зная пути. Не роптали они, что разрушена земля Хитати[6], а стенали, что неправедным было правление Масакадо. (22. Садамори сжигает поместье Масакадо.)

Как мы видим, данная сцена подобна той, которую описывает пример 2.1, однако же если в примере 2.1 страдание/смерть характеризовались с буддийских позиций как проявление принципа непостоянства, то здесь страдания потерпевших показаны как следствие неправедности правления Масакадо, то есть данный пример обнаруживает следующую структуру:

В конце концов, карательные войска настигают Масакадо, и его смерть на поле боя описана так:

2.4 爰新皇着甲冑、疾駿馬而躬自相戰。于時現有天罰、馬忘風飛之歩、人失梨老之術。新皇暗中神鏑、終戰於託鹿之野、獨滅蚩尤之地。天下未有將軍自戰自死。誰圖、不糺少過及大害。私施勢而將奪公徳。（将門記　将門、北山に亡ぶ）

Тут новый государь сам облачился в доспехи и выехал в бой, погоняя коня. Тут же настигла его кара Неба, и скакун забыл, как нестись подобно ветру, а люди утратили искусство Ли Лао. Поразила нового государя невидимая божественная стрела-репа[7], и пал он, подобно великанам Чи-ю, сражавшимся на равнине Чжоулу[8]. Не было ещё такого в Поднебесной, чтобы полководец самолично сражался и был сражён! Кто мог подумать, что небольшая ошибка, не будучи исправленной, принесёт такой урон! Что один человек обретёт такую силу и так повредит государству! (23. Смерть Масакадо в северных горах.)

Следует отметить, что в данном отрывке, во-первых, гибель Масакадо описана как кара Неба (из-за неё конь не смог бежать быстро, а воины – умело сражаться, что и привело к смерти), а во-вторых, непосредственная причина смерти Масакадо описана как «невидимая божественная стрела-репа», то есть стрела, выпущенная божеством. Это – один из немногих случаев упоминания синтоистских божеств в «Записях о Масакадо». Кроме того, из числа сил, осуществляющих воздаяние, не следует исключать и божеств буддийского пантеона. Так, несколько ранее в тексте, в описании молений об избавлении от мятежников, буддийские божества-охранители Учения выступают и как хранители государства, выступаюшие против Масакадо:

五大力尊遣侍者於東土、八大尊官放神鏑於賊方。而間、天神･･････而謗賊類非分之望、地類呵嘖而憎惡王不便之念。（将門記　朝廷、将門調伏祈祷）

Пять великих Бодхисаттв посылают своих помощников в восточные земли, восемь хранителей сторон света пускают в мятежников гудящие стрелы-репы. В то время небесные боги... поносили устремления мятежников, а земные божества с хулой на устах восстали на неслыханные планы злого правителя! (19. В столице молятся о победе над Масакадо.)

Смерть Масакадо, таким образом, описана как воздаяние, которое осуществляют 1) Небо, 2) синтоистские божества, 3) буддийские божества; в этой интерпретации использованы все доступные средневековому японцу концепции воздаяния – конфуцианская, буддийская и синтоистская, и эпизод гибели Масакадо мы можем представить таким образом:

Попробуем обобщить данные, полученные при рассмотрении примеров интерпретации страдания/смерти в «Записях о Масакадо».

Страдание/смерть интерпретировано как:

1) проявление буддийского принципа непостоянства сущего;

2) признак или следствие нарушения конфуцианских норм, характеризующих «справедливое», либо «правильное» правление;

3) воздаяние, осуществляемое

3а) Небом (конфуцианский дискурс);

3б) японскими божествами (синтоистский дискурс);

3в) божествами буддийского пантеона (буддийский дискурс).

Представленные выше интерпретации понятия «страдание/смерть» вводят это понятие в картину мира, наполняют его мировоззренческим смыслом, и оно функционирует на обоих уровнях – событийном, в качестве факта, феномена описываемой реальности – такова, например, смерть Масакадо, – и оценочном, в качестве мировоззренческого концепта «гибель Масакадо как воздаяние за его поступки». Как мы могли видеть, те концепты различных дискурсов, из которых строится понятие «страдание/смерть», используются весьма свободно, и наличие одного не препятствует использованию другого. В примере 2.1 страдания жителей сожжённых Масакадо поместий охарактеризованы как проявление приципа непостоянства сущего; в примере 2.2 эта интерпретация сочетается с критикой Масакадо – его действия нарушают принципы «праведного правления»; пример 2.3 содержит только указание на «неправедность» правления Масакадо, а в сцене гибели Масакадо мы видим сочетание трёх концепций воздаяния – конфуцианской, буддийской и синтоистской. Наличие такого разнообразия интерпретаций страдания/смерти не является особенностью только «Записей о Масакадо», а характерно и для других военных повестей, которые мы рассмотрим ниже.

Китайська цивілізація: традиції та сучасніть. Збірник статей. – Київ, 2009. – с. 87-102

Элементы буддийского, конфуцианского и синтоистского мировоззрений в японских средневековых военных повестях.

Онищенко Вячеслав, Ph.D.

исследователь

Институт Международных культурных исследований

Университет Тохоку

г. Сэндай

Япония

1. О проблеме изучения мировоззрения военных повестей

Средневековые военные повести (яп. гунки-моногатари) создавались в Японии начиная с　X-XI веков – времени первых проявлений политической активности новой прослойки японского общества – буси, или самурайства, и до эпохи Эдо (1603-1868). Роль широко функционировавших на протяжении последних восьми столетий гунки-моногатари в формировании средневековой и современной японской культуры трудно переоценить. В средневековье военные повести под аккомпанемент лютни-бива декламировали слепые певцы-сказители бива-хоси, и их традиция исполнения сохранилась до наших дней. Эпизоды военных повестей служили сюжетной основой для многих пьес театров Но и Кабуки, а в XX веке к материалу военных повестей обращались и писатели (Эйдзи Ёсикава, «Новая Повесть о доме Тайра», яп. Син-Хэйкэ-моногатари, 1950-е гг.), и кинематографисты («Люди, наступившие тигру на хвост», яп. Тора-но о-о фуму отокотати, реж. Акира Куросава, 1945).

Несмотря на культурную значимость военных повестей, их переводам и изучению до сих пор уделялось недостаточное внимание. Открытыми остаются вопросы жанровой характеристики повестей, не изучены их структурные особенности. И одной из малоисследованных проблем является способ репрезентации в повестях различных мировоззренческих систем – буддизма, синтоизма, конфуцианства[1].

В японских исследованиях встречаются попытки свести всё разнообразие мировоззренческих факторов к одной системе на одну повесть, путём выстраивания разнородных по происхождению элементов в логическую систему. Приведём один пример. В «Повести о доме Тайра» можно встретить, среди прочих, концепты воздаяния и судьбы. В «Повести» многократно повторяется утверждение о том, что падение и гибель Тайра явились результатом их греховных поступков, в числе которых – сожжение храмового комплекса Тодайдзи в Нара; в этой связи в «Повести» часто упоминается кармическое воздаяние – за преступления против храмов, и кара Неба – за чрезмерную жажду власти, неподобающую вассалам. Кроме того, в «Повести» часто использованы слова китайского происхождения, указывающие на «судьбу» (яп. ун, уммэй, тэнъун, сэйун и пр.). Понятие «судьба» в военных повестях шире понятия воздаяния и употребляется в разнообразных контекстах – как способность захватить власть над Поднебесной, данная Небом, либо изначально предрешённая продолжительность жизни, либо воздаяние в широком смысле – буддийском, конфуцианском или синтоистском. Единожды «судьба» возникает как сила, управляющая поступками людей в следующем контексте. Тайра-но Сигэмори, убеждающий Киёмори – своего отца – прекратить действия против экс-императора Го-Сиракава, говорит:

1.1 此仰せ承候に、御運ははや末になりぬと覚え候。人の運命の傾かんとては、必ず悪事を思ひたち候なり。（巻第二・教訓状）

Слушая вас, я понял, что приходит конец вашей судьбе! Когда судьба человека клонится к упадку, он начинает злоумышлять[2]... (св. 2, «Увещание»).

Далее Сигэмори никак не поясняет эти слова, и из-за недостаточности контекста они могут быть поняты так, будто бы предрешённая и независимая от воли человека «судьба» заставляет его совершать греховные поступки, за которыми следует воздаяние. На основании данного высказывания Т. Исигэ [Исигэ 2000, 302] делает такой вывод о связи концепций воздаяния, непостоянства сущего и «судьбы»:

В «Повести о доме Тайра» 1) историческим миром управляет принцип воздаяния за добрые и злые дела, и в то же время 2) в конечном счёте то, совершает ли человек добрые или злые поступки, определяется его судьбой, каковая и является основной силой, управляющей принципом непостоянства сущего...

Против подобной линейной формализации мировоззрения «Повести» можно выдвинуть ряд возражений.

Во-первых, такая формализация мировоззрения «Повести о доме Тайра» может быть обоснованной, если предположить подобную линейную связь частью замысла произведения, но оснований для такого предположения мы не имеем. «Повесть», как и другие военные повести, не является теоретическим трудом, основанным на единой непротиворечивой мировоззренческой системе, и концепты разных систем – буддизма, синтоизма и пр. – в ней использованы ad hoc, применительно к случаю, о чём мы будем говорить ниже.

Во-вторых, если допустить, что подобная схема – «судьба предопределяет поступок, за которым следует воздаяние» – была существенной частью мировоззренческого содержания «Повести», то мы могли бы ожидать повторяемости утверждений, указывающих на неё. Однако же приведенное выше утверждение, позволяющее вывести подобную схему, встречается в «Повести» лишь однажды, несмотря на весьма большой объём произведения (в издании «Иванами сётэн» - около 1000 страниц).

В-третьих, идея воздаяния за неправедные поступки – одна из определяющих в мировоззрении, выраженном в «Повести». Невозможно не заметить дидактический характер этого произведения, описывающего расцвет и гибель влиятельнейшего военного рода как результат их властолюбия и грехов, на которые их это властолюбие толкало. В последней главе «Повесть» [Повесть, 613] поучает:

1.2 是は只入道相国、一天四海を掌に握て上は一人をも恐れず、下は万民をも顧みず、死罪流刑、思ふ樣に行ひ、世をも人をも憚かられざりしが致す所なり。父祖の罪業は子孫に報ふと云ふ事疑なしとぞ見えたりける。（潅頂・女院御往生）

А случились все эти беды только из-за того, что Правитель-инок[3] всю Поднебесную сжимал в своей деснице, выше себя – не боялся самого государя, ниже себя – не заботился о народе, казнил, ссылал, поступал своевольно, не стыдился ни людей, ни всего белого света. И воочию явилась тут истина: «За грехи отцов – возмездие детям!»[4]

Но если допустить, что Тайра поступали так под влиянием судьбы, определившей их поступки, то любая критика Тайра и дидактизм в авторской речи теряет смысл, поскольку в таком случае Тайра и не могли поступать иначе. Иными словами, крайний фатализм, приведенный в схеме Т. Исигэ, совершенно противоречит дидактическому содержанию произведения.

Таким образом, мы не можем согласиться с вышеприведенной схемой. Более того, любая линейная схема, претендующая на то, чтобы являться адекватной моделью мировоззрения «Повести», будет сталкиваться с противоречиями, поскольку само мировоззрение «Повести» не свободно от противоречий.

Исследователей мировоззрения «Повести о доме Тайра», пожалуй, может вводить в заблуждение сильная буддийская окраска произведения, выраженная в повторяющихся отсылках к буддийскому дискурсу, и в особенности – к идее воздаяния (кармы). В действительности же как в «Повести», так и в других военных повестях мы видим, как в одном и том же тексте одно и то же событие может интерпретироваться совершенно различным способом. К примеру, ранение и смерть мятежного Левого министра Фудзивара-но Ёринага в «Повести о смуте годов Хогэн», как мы увидим ниже, интерпретируется то как «злосчастье», или «не (счастливая) судьба», то как следствие кармы прошлых рождений, то как гнев божества, вызванный неисполнением надлежащих обрядов. Даже если оставить в стороне никак не объяснённое «злосчастье» и считать его общим указанием на карму либо гнев божества, здесь мы сталкиваемся с противоречием – божество разгневано на Ёринага из-за того, что тот «пренебрегал поклонением богам и буддам» и не исполнял «священную волю», то есть из-за его поступков в этой жизни, что противоречит утверждению, будто бы смерть Ёринага – следствие его кармы, унаследованной из прошлых рождений. Наличие подобных противоречивых высказываний приводит к тому, что по вопросам, касающимся мировоззренческих аспектов военных повестей, исследователи подчас высказывают диаметрально противоположные точки зрения[5], подкрепляя их цитатами из одного и того же источника.

Очевидно, что интуитивно-логический метод, применяющийся при исследовании картины мира, представленной в военных повестях, не даёт удовлетворительных результатов. Если наличие в повестях ряда буддийских, синтоистских и пр. концептов не вызывает сомнений, то любая попытка их сведения в единую схему наталкивается на противоречия в самом первоисточнике, и любая схема, кажущаяся логичной, при дальнейшем надстраивании её различными интерпретациями событий, которые мы можем найти в тексте повести, рассыпается, не выдерживая собственного веса, поскольку обязана включать в себя положения, противоречащие друг другу.

Таким образом, мы пришли к выводу, что не можем рассматривать мировоззрение военных повестей как единое непротиворечивое целое; более того, думается, что теория мировоззрения средневековой литературы, созданная исходя из требований непротиворечивости, завершённости, обязательной прямой либо косвенной связи каждого концепта с каждым другим, будет отражать не столько средневековое мировоззрение, сколько наши собственные взгляды на то, что же такое мировоззренческая система.

Можно ли, в таком случае, говорить о комплексе мировоззренческих взглядов военных повестей как о системе и каким образом его изучать? Чтобы ответить на эти вопросы, думается, мы можем обратиться к примеру исследования сложных комплексов в других областях, а именно к изучению волшебной сказки в XIX-XX веках и структурным исследованиям второй половины XX века.

К концу XIX в. структура волшебной сказки представляла подобную по сложности проблему. В имеющемся обширнейшем массиве текстов сказок иследователи отмечали сходство сюжетов и персонажей и осуществили множество попыток классификации сказок. Предлагались различные варианты классификации – по сюжету, по главному герою, на «сказки о животных» и «собственно сказки» и т.п. – но каждый из вариантов имел свои недостатки и не выдерживал серьёзной критики. А. Веселовский в «Исторической поэтике» выразил мысль, что в народном творчестве – народных песнях, сказках – важен не столько сюжет, сколько мельчайшие неразложимые составные части, из которых и складывается сюжет. Эти части он назвал «мотивами» и охарактеризовал как «формулу, отвечавшую на первых порах общественности на вопросы, которые природа всюду ставила человеку, либо закреплявшую особенно яркие, казавшиеся важными или повторявшиеся впечатления действительности.» [Веселовский 1989, 301]. Позднее В. Пропп [Пропп 1998] показал, что сами мотивы поддаются дальнейшему анализу на функции персонажей, и предложил свою классификацию функций, указав, что их количество ограничено, поддаётся систематизации, и что структуру сюжета сказки формируют именно они. Таким образом, В. Пропп представил любую волшебную сказку как систему этих элементов-функций, появляющихся в определённой последовательности и тем самым создающих новый – а на самом деле лишь отличный в деталях от других, но по сути тот же – сюжет.

К 1940-50-м годам на основе лингвистических теорий, а отчасти под влиянием трудов В. Проппа, в западной гуманитарной науке разрабатываются основы структурного подхода, который применил К. Леви-Стросс в этнографии [Леви-Стросс 2001]. Он дал пример структурного анализа систем родства, представив отношения родства у разных народов как многофакторную систему со сложными отношениями между её элементами и показав закономерности связей этих элементов. В 1960-е гг. Р. Барт [Барт 1987] работал над методологией структурного анализа художественного текста, и при выделении структурных единиц текста ввёл понятия «ядерных» и «каталитических» функций, а также уровней описания.

Каким же образом мы можем применить структурный подход к анализу мировоззрения военных повестей?

Во-первых, в военных повестях, как и в волшебной сказке, можно выделить повторяющиеся элементы. Например, отчётливо различаются функции персонажей в военных повестях – можно говорить об императоре, мятежниках, защитниках престола как о персонажах-функциях. В данном же случае для исследования картины мира, представленной в военных повестях, мы выделим не персонажи-функции, а концепты-функции, использованные при интерпретации событий.

Прежде всего необходимо указать на способ функционирования этих концептов в тексте. Обратимся к примеру смерти Фудзивара-но Ёринага в «Повести о смуте годов Хогэн». Мятежный Левый министр Ёринага был смертельно ранен случайной стрелой, и его ранение и смерть объяснены через концепты злосчастья, кармического воздаяния за поступки в прошлых жизнях и гнева божества. Мировоззренческое содержание, выраженное этими концептами, привязано к определённому событию, а именно к смертельному ранению Ёринага. Злосчастье Ёринага, его карма из прошлых рождений и гнев божества Касуга проявляются в отношении к этому событию, являясь его оценочной характеристикой, наполняющей смыслом реальное событие и вводящей его в мировоззренческую картину. И в других примерах, которые мы приведём ниже, высказывания, так или иначе выражающие какой-либо мировоззренческий дискурс, также привязаны к событиям – действиям либо состояниям действующих лиц. Можно сказать, что повествование разворачивается в двух планах – событийном и оценочном. Событийный план описывает события, следующие одно за другим, и характеризуется хронологической последовательностью, а сопровождающий его оценочный план, выражаемый концептами-функциями, лежит как бы вне времени – он исходит из независимой от хронологии системы ценностей и указывает место событий в общей картине мира. Сама картина мира, как мы уже видели, вовсе не избавлена от противоречий и представляет собой совокупность концептов, применяющихся при интерпретации действительности. Однако же, хоть сама система ценностей, содержащаяся в мировоззрении, и не зависит от хронологии оцениваемых событий, но в некотором роде она определяет способ разворачивания повести – так, если в начале повести назревающий мятеж охарактеризован как обречённая на неудачу попытка противопоставить человеческую волю воле божественной[6], то дальнейший ход повествования изображает поражение мятежников, их гибель или ссылку и т.п. Таким образом, оценочные высказывания, включающие в себя концепты, функционируют и в событийном плане; с одной стороны, они исходят из вневременной системы ценностей, заложенной в мировосприятии авторов и аудитории, а с другой – занимают своё место в определённых частях повести, наполняя смыслом описываемые события. Кроме того, необходимо отметить, что такие оценочные высказывания распределены в тексте не случайным образом, а привязаны к определённым типам событий – например, страданию и/или смерти персонажа, как мы видели выше.

В данной работе мы рассмотрим варианты интерпретаций страдания и/или смерти персонажей, определим общие характеристики употребления буддийских, конфуцианских и синтоистских концептов и способ их взаимодействия друг с другом.

 Масакадо из рода Тайра в 938 г. поднял восста­ние на северо-востоке Хонсю, объявил себя императо­ром и был убит карательными отрядами в 940 г. (“Смута годов Дзёхэй-Тэнгё”). Сумитомо из рода Фудзивара, одновременно с восстанием Масакадо выступил на юго-западе Японии против центральной власти и убит в 941 г. Ёситика из рода Минамото, правитель Цукуси, был обвинен в жестокости и дру­гих злодеяниях и убит карательными отрядами в 1117 г. Нобуёри Фудзивара (1133-1159) – один из глав­ных участников неудавшегося дворцового переворота, казненный в 1159 г. (“Смута годов Хэйдзи”).

 Данная фраза вместе с предыдущей составляет ещё один смысловой блок. Здесь уже нет прямых упоминаний прямо о смерти тех, кто противился императорской власти; во-первых, речь идёт о событиях сравнительно недавней истории Японии, заведомо известных японскому читателю того времени. Во-вторых, структурная однотипность этой и предыдущей фраз делает излишним ещё одно упоминание о смерти; смерть и непостоянство и без того присутствуют во всех предшествующих фразах. В-третьих, упоминание “гордости” и “жестокости” перечисленных возвращает нас к фразам 3 и 4, из которых следует, что “гордых” и “жестоких” ждёт скорая смерть.

Структура фразы:

мятежники (?) → «гордые» и «жестокие» (?) (→ непостоянство/смерть)

4.             まぢかくは六波羅の入道前太政大臣平朝臣清盛公と申しし人の有様、伝へ承るこそ、心も詞も及ばれね。

...в недавнюю пору Вступивший на путь бывший Великий министр князь Киёмори Тайра из усадьбы Рокухара – о его деяньях молва идёт такая, что поистине не описать словами и даже представить себе трудно.

Данная фраза подводит итог мировоззренческой части главы “Храм Гион”. Грамматически эта фраза представляет собой вторую часть сложносочинённого предложения, началом которого является фраза 6. Она продолжает смысловую линию фраз 5 и 6, представляя Киёмори – главу рода Тайра – как одного из “гордых” и “жестоких” мятежников, которых ждала скорая смерть, и вместе с тем отличается от двух предыдущих фраз по нескольким параметрам: 1) в данной фразе отсутствуют прямые упоминания о “гордости” и “жестокости” Киёмори либо его смерти, вместо этого идея о воздаянии за неправедное правление и мятеж, непременно постигающего «гордых» и “жестоких”,  аккумулирована в выражении “о его деяньях молва идёт такая, что поистине не описать словами и даже представить себе трудно”; 2) в двух предыдущих фразах китайские и японские исторические деятели перечислены группами по четыре, тогда как действующим лицом в данной фразе является один Киёмори – как воплощение всего, что говорилось о мятежниках ранее; 3) во фразах 5 и 6 вводные слова определяют место описываемого (Китай, Япония), в данной фразе – время (“в недавнюю пору”). Таким образом, первые 6 фраз в структурном, смысловом и лексическом плане составляют пары 1–2 (Звон колоколов храма Гион... – Цвет цветов дерева сала...), 3-4 (И гордые недолговечны... – И жестокие, в конце концов, погибли...), 5-6 (Если обратиться к примерам из других стран... – Если обратиться к примерам из нашей страны...), а фраза 7 завершает данный смысловой блок, концентрируя в себе смысл всех предыдущих фраз и вводит главного героя, деяниям которого посвящен дальнейший текст “Повести”.

Структура фразы:

Тайра-но Киёмори → “не описать словами” (?) (мятежник, “горд” и “жесток”, не соответствовал конфуцианскому идеалу правителя → непостоянство/смерть)

Из вышеизложенного можно сделать следующие выводы. В данном тексте функционирование двух дискурсов проявляется в различии интерпретаций понятия “смерть”. В первых двух фразах это понятие выражено посредством буддийских метафор и обретает  значение “смерть как проявление непостоянства сущего”. Во фразах 3 и 4 оно присутствует в виде указаний на него нейтральными словами «недолговечный» и «гибнуть», а в следующей, 5-й фразе «смерть/недолговечность» интерпретированы в духе конфуцианской этики как возмездие за несоблюдение принципов справедливого правления. Здесь может быть усмотрено логическое противоречие, поскольку значения понятия “смерть” в высказываниях “Смерть монахов в Павильоне Непостоянства показывает непостоянство сущего” (фраза 1) и “Мятежников и недостойных правителей ждёт скорая смерть” (фраза 5) не равны, и в первом из них “смерть” является проявлением всеобщего принципа непостоянства, равно относящегося ко всем живущим вне зависимости от их моральных или политических качеств, тогда как вторая выделяет мятежников и недостойных правителей в особую группу тех, кого ждёт скорая смерть. Однако данное противоречие замаскировано наличием ряда следующих факторов, придающих тексту видимость последовательного, связного и непротиворечивого:

1.    Все фразы прямо или косвенно содержат понятие “смерть” – упоминание эпизодов кончины монахов и нирваны Будды (фразы 1 и 2), недолговечности “гордых” и гибели “жестоких” (фразы 3 и 4), скорую гибель китайских мятежников (фраза 5), указание на “гордыню” и “жестокость” предводителей мятежей в Японии (фраза 6), отсылающее к скорой гибели “гордых” и “жестоких” во фразах 3 и 4, и описание Тайра-но Киёмори как превзошедшего в гордыне и жестокости всех вышеперечисленных исторических лиц.

2.    Неизменно соблюдается принцип пространственной и временной последовательности изложения – начиная с отсылок на события в Индии V в. до н. э. (фразы 1 и 2), через упоминание исторических деятелей Китая  III в до н. э. (Чжао Гао), I в н. э. (Ван Ман), VI в (Чжоу И), VIII в (Ань Лушань) во фразе 5 – к мятежам в Японии X-XII вв. и времени действия “Повести о доме Тайра” – второй половине XII века.

3.    Фразы из разных пар связаны между собой лексически – через использование слов “гордый”, “жестокий” во фразах 3, 4 и 6, прилагательного “недолговечный” во фразах 3 и 5, синонимичных глаголов “гибнуть” во фразах 4 и 5.

Данный анализ следует считать первой попыткой исследования совместного функционирования различных дискурсов в японском средневековом художественном тексте. Японский материал представляет особенный интерес благодаря сложности структуры религиозно-философских представлений, обусловленной наличием в рамках одного текста буддийского, конфуцианского и синтоистского дискурсов; дальнейшее изучение функционирования идей и понятий как в “Повести о доме Тайра”, так и в других памятниках средневековой литературы должно помочь яснее представить не только общую картину мировоззренческих представлений той эпохи, но и способ мышления, принципы выбора дискурса для той или иной интерпретации событий, характеризующий жителей средневековой Японии.

Список литературы

1.              Ямасита Х. Гион сёдзя (“Храм Гион”)  // Кокубунгаку кайсяку то кансё (Японская литература: коммментарии и оценки). – Токио, 1968, №5, сс. 140–148.

2.              Хэйкэ-моногатари (Повесть о доме Тайра). Коммент. Итико Т. В 2-х томах. – Токио, изд. “Сёгаккан”, 1973-1975.

3.              Повесть о доме Тайра. Пер. Со старояп., предисл. И коммент. И Львовой  – М., 1982

4.              Исигэ К. Хэйкэ-моногатари но рэкисикан (Представления об историческом процессе в “Повести о доме Тайра”)  // Дэнто то хэнъё (Традиционность и изменчивость). – Токио, изд. “Пэриканся”, 2000, сс. 290–312

5.              Сёмонки, Муцу ваки, Хогэн-моногатари, Хэйдзи-моногатари (“Сказание о Масакадо”, “Сказание о земле Муцу”, “Повесть о смуте годов Хогэн”, “Повесть о смуте годов Хэйдзи”), редакция и комментарии И. Сида, Ё. Инуи, К. Янасэ, К. Ясиро, Я. Мацубаяси. – “Нихон котэн бунгаку дзэнсю” (“Полное собрание японской классической литературы”). Сёгаккан, Токио, 2002. Т. 41.

Примечания

КОНФУЦИАНСТВО И БУДДИЗМ В СЕМАНТИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЕ ВВОДНОЙ ГЛАВЫ “ПОВЕСТИ О ДОМЕ ТАЙРА”

Вячеслав Онищенко

“Повесть о доме Тайра” долгое время привлекает внимание исследователей различных сфер японской культуры – историков, литературоведов, лингвистов и историков философско-религиозной мысли. Сложившаяся в основном к середине XIII века “Повесть” отразила в себе быт, образ мыслей, системы ценностей аристократов, самураев и монашества, т.е. образованного класса своей эпохи; кроме того, она является наиболее широко функционировавшим текстом, когда-либо созданным в Японии. Начиная со времени написания «Повесть» исполняли сказители бива-хоси (эта традиция сохранилась и поныне), позже, в XIV – XVI вв. по отдельным сюжетам «Повести» создавались пьесы для театра Но, а ещё позже – для театров Бунраку и Кабуки. На темы отдельных эпизодов “Повести о доме Тайра” создано немало произведений и в XX веке. Таким образом, “Повесть”, являясь продуктом культуры XII-XIII веков, в свою очередь стала значимой составляющей культурного контекста последующих столетий, чем и объясняется неугасающий интерес к ней исследователей.

Вводная глава “Повести о доме Тайра” – “Храм Гион” – присутствует во всех списках и вариантах “Повести”, являясь своеобразным эпиграфом, вводящим описываемые события в определённые мировоззренческие рамки. Долгое время было принято считать, что “Повесть” написана целиком с буддийских позиций и несмотря на то, что она изучалась на протяжении всего XX века, существование конфуцианской составляющей как в “Повести” в целом, так и в главе “Храм Гион” замечено сравнительно недавно, в 80-е годы. С тех пор неоднократно говорилось о наличии  в тексте вводной главы “Повести” конфуцианских идей, – в нём, в частности, усматривают конфуцианскую критику “неправедных” правителей и идею воздаяния за плохое правление[i]. Однако открытым остаётся вопрос о том, каким образом в столь коротком тексте сосуществуют два различных дискурса – буддийский и конфуцианский, не вызывая у читающего чувства внутренней логической противоречивости. Данное исследование является первой попыткой выяснить структуру и внутреннее функционирование текста, содержащего идеи различных религиозно-философских систем. С этой целью будет проведен краткий анализ первых фраз главы “Храм Гион”, в котором мы рассмотрим структурные, лексические и смысловые особенности этих фраз и постараемся определить факторы, обеспечивающие цельность восприятия данного текста.

1.             祗園精舎の鐘の声、諸行無常の響あり。

Звон колоколов храма Гион возвещает о бренности всего сущего.

Храм Гион – японское название индийского монастыря Джетавана-вихара; в данном случае речь идёт о Павильоне Непостоянства – больнице для монахов при монастыре; по преданию, колокола по углам кровли Павильона в час кончины кого-либо из его обитателей начинали звонить сами собой, выговаривая буддийский стих-гатху: “Всё в мире непостоянно, всё цветущее неизбежно увянет...”  [Повесть, 615; Хэйкэ-моногатари 35]. Данная фраза целиком взята из буддийского дискурса и содержит указание на смерть как на проявление бренности сущего. Понятие “смерть”, выраженное через буддийскую метафору “звон колоколов храма Гион (раздающийся в момент кончины монахов)”, здесь приобретает значение “смерть – проявление непостоянства”.

Опишем структуру фразы следующим образом:

Смерть монахов храма Гион (буддийский дискурс) → непостоянство сущего (буддийский дискурс)

2.             娑羅双樹の花の色、盛者必衰の理をあらはす。

Цвет цветов дерева сала показывает, что всё цветущее неизбежно увянет.

Данное высказывание содержит отсылку на Махапаринирвана-сутру, на эпизод подготовки Будды к нирване, когда цветы деревьев-близнецов сала, под которыми лёг и упокоился Шакьямуни, осыпались. Мы снова видим указание на смерть как проявление бренности сущего и отсылки на буддийский дискурс, подобные тем, которые мы видели в предыдущей фразе – упоминание деревьев-близнецов сала (娑羅双樹, сара со:дзю:) и выражение  из “Сутры о человеколюбивом царе” (仁王経, Нинно:кё:) – “всё цветущее неизбежно увянет” (盛者必衰, дзё:ся хиссуй). Таким образом, первые две фразы текста образуют единый смысловой блок, характеризующийся общностью структуры фраз и насыщенностью буддийской лексикой.

Структура фразы:

Смерть/нирвана Будды (буддийский дискурс) → непостоянство сущего (буддийский дискурс)

3.   おごれる人も久しからず、唯春の夜の夢のごとし。

И гордые люди недолговечны, подобно сну в весеннюю ночь.

4.             たけき者も遂にはほろびぬ、偏に風の前の塵に同じ。

И жестокие люди в конце концов погибли, совсем как пыль пред ветром.

Снова смерть выступает как проявление бренности, – и сон в весеннюю ночь, и пыль пред ветром – метафоры непостоянства, краткости. Но если в первых двух фразах это была смерть монахов и нирвана Будды, то на этот раз речь идёт о “гордых” и “жестоких”. Главное отличие данных фраз от двух предыдущих – это отсутствие прямых отсылок на буддийский дискурс, и появление нового элемента – характеристики тех, кто умирает, выраженной в одном случае глаголом “быть высокомерным, заносчивым; жить в роскоши” (おごる, огору), в другом – прилагательным «сильный, жестокий, смелый» (たけし, такэси). Кроме того, и указания на смерть/недолговечность – “недолговечный” (прил. “долгий, вечный” 久し, хисаси в отрицательной форме – 久しからず, хисасикарадзу), “погибли” (ほろびぬ, хоробину), и метафоры недолговечности выражены посредством японской лексики без использования буддийских китаизмов. Таким образом, фразы содержат элементы предшествующих фраз – указания на недолговечность и гибель – и вместе с тем готовят аудиторию к появлению дискурса, отличного от буддийского.

Структура фраз:

«гордые» (?) → непостоянство (?)

«жестокие» (?) → смерть/непостоянство (?)

5.             遠く異朝をとぶらへば、秦の趙高(てうかう)、漢の王莽(わうまう)、梁の周伊(しうい)、唐の禄山(ろくさん)、是等は皆旧主先皇の政にもしたがはず、楽しみをきはめ、諫を思ひいれず、天下の乱れむ事をさとらずして、民間の愁ふる所を知らざッしかば、久しからずして、亡じにし者ども也。

Если обратиться к примерам из других стран, то и Чжао Гао из Цинь, и Ван Ман из Хань, и Чжоу И из Лян, и Лушань из Тан, все они пренебрегали праведным путём прежних государей, преумножали наслаждения, не слушали увещеваний, не замечали разлад в Поднебесной, не хотели знать о страданиях народа, и в скором времени сгинули.

Здесь автор поясняет, кого он имел в виду, когда упомянул “гордых” и “жестоких”.

Чжао Гао  был евнухом первого циньского императора Ши-хуана (246 – 210 гг. до н. э.) и вынудил совершить самоубийство второго циньского императора – Эрши-хуана, за что сам поплатился жизнью. Ван Ман (45 г. до н. э. – 23 г. н. э.) – фаворит императрицы-регентши, который убил малолетнего императора и сам занял престол, но был убит в 23-м г. Чжоу И (502 – 556) – сановник при импе­раторе У-ди династии Лян, фаворит императора, впоследствии обвинённый в измене. Ань Лушань, военный губернатор Шаньдуна, в 755 г. поднял мятеж против танского императора Сюаньцзуна, но вскоре (в 757 г.) был убит своим сыном[ii].

Таким образом, в качестве иллюстрации недолговечности “гордых” и “жестоких” людей упомянуты личности, ставшие хрестоматийными примерами мятежников, вассалы, выступавшие против императорской власти. В структуре данной фразы появляется новый элемент – перечисление “неправедных”, с точки зрения конфуцианских представлений о справедливом правлении, деяний мятежников. В контексте фразы эти деяния мотивируют скорую смерть мятежников, которые не только выступили против легитимной власти, но и оказались несостоятельными правителями. Здесь к понятию “смерть”, которому во фразах 1 и 2 было придано значение “непостоянство, бренность сущего”, надстраивается дополнительное конфуцианское значение – “воздаяние за мятеж и неправедное правление”.

Эта фраза лексически связана с двумя предыдущими – здесь мы снова видим прилагательное “долгий, вечный” (久し, хисаси) в отрицательной форме, уже использовавшееся во фразе 3; здесь оно выступает в функции наречия со значением “вскорости”, “в недолгом времени” (久しからずして, хисасикарадзу ситэ), и глагол “умирать” (亡ず, бо:дзу), синоним глагола “гибнуть” (ほろぶ, хоробу) из фразы 4.

Структура фразы:

мятежники (конфуцианский дискурс) → их несоответствие идеалу правителя (конфуцианский дискурс) → непостоянство/смерть

6.             近く本朝をうかがふに、承平の将門、天慶の純友、康和の義親(ぎしん)、平治の信頼、此等はおごれる心もたけき事も、皆とりどりにこそありしかども、

Если обратиться к примерам из нашей страны, то и Масакадо в годы Сёхэй, и Сумитомо в годы Тэнгё, и Ёситика в годы Кова, и Нобуёри в годы Хэйдзи, каждый на свой лад гордыней отличался и жестокостью, и всё же...

Автор продолжает перечисление мятежников, приближаясь во времени и пространстве к событиям “Повести о доме Тайра”.

23. Смерть Масакадо в северных горах.

И вот преследует Садамори врага. День искал его, но без толку. Масакадо же утром в тот день, облачившись в доспехи, подобно вихрю искал, куда бежать; преисполнившись злобой, задумал мятеж, подобно чусцам[1]. (Бо Цзюйи говорит, что вихрю уподобляют вещи пустые. Чусцы – жители Цзинь. От природы коварны и злолюбивы, а когда их преследуют, рвутся к небу и зарываются в землю, ища спасения.) Однако же не успел он собрать восемь тысяч своих воинов, и повёл всего немногим более четырёх сотен. Скрылся он в северных горах уезда Сасима, построил войска и стал ждать неприятеля. Садамори и Хидэсато превзошли боевое искусство Цзы Фаня, обучились бою на мечах, подобно Ли Лао. (Бо Цзюйи говорит о Цзы Фане и Янь Ю, ханьских людях из Пэйшуньдай. Цзы Фань в сорок лет бросал копьё на пятнадцать ри. Янь Ю в семьдесят лет усмирял своим мечом всех на три тысячи ри вокруг. Потому так и сказано.)[2]

В четырнадцатый день, между часом Овцы и часом Обезьяны сошлись враги в битве. В то время дул благоприятный для нового государя ветер, а Садамори и Хидэсато, к их несчастью, оказались под ветром. Порывы ветра в тот день заставляли шуметь деревья ветвями, с шумом таскали по земле пыль. Щиты с южной стороны войска нового государя опрокинулись, и щиты с северной стороны войска Садамори попадали лицевой стороной кверху. Из-за этого и те, и другие сражались без прикрытия щитов. Центральный отряд войска Садамори сменил тактику, а воины нового государя стреляли из луков, скача верхом на лошадях. Тут же поражено было более восьмидесяти воинов, и вражеское войско побежало. Тут же воины нового государя бросились за ними, и две тысячи девятьсот воинов Садамори, Хидэсато и Тамэнори бросились бежать. Осталось лишь чуть более трёх сотен самых сильных воинов. Перемещаясь в сражении, оказались они с наветренной стороны.

В то время, когда новый государь с войском возвращался на прежнюю позицию, оказался он с подветренной стороны. Садамори, Хидэсато и прочие сражались, не жалея жизни, сколь хватит сил. Тут новый государь сам облачился в доспехи и выехал в бой, погоняя скакуна. Тут же настигла его кара Неба, и скакун забыл, как нестись подобно ветру, а люди утратили искусство Ли Лао. Поразили его невидимые божественные стрелы-кабурая, и пал он, подобно великанам Чи-ю, сражавшимся на равнине Чжоулу[3]. Не было ещё такого в Поднебесной, чтобы полководец самолично сражался и был сражён! Кто мог подумать, что небольшая ошибка, не будучи исправленной, принесёт такой урон! Что один человек обретёт такую силу и так повредит государству! Так Чжу Юнь срубил голову ненасытным, что кашалоты, властолюбцам. (В «Хань шу» говорится, что Чжу Юнь был злодеем. В старину этот Чжу Юнь, испросив государев меч, рубил людям головы[4].) И вот, составив от управы земли Симоцукэ донесение, отправили его двадцать пятого дня четвёртого месяца того же года[5] вместе с головой Масакадо в столицу.

Помощник правителя земли Хитати Корэтика асон и государев посол, что в пятнадцатый день второго месяца вернулись в свои дома, радовались несказанно поветрию счастливой судьбы, словно фазаны, спасшиеся от сокола, или рыба, что уже была на разделочной доске – и вдруг отпущена в море! Ещё вчера кручинились они, а ныне вновь обласканы милостями военачальника Садамори!

24. Оплакивание Масакадо.

В том, что утратил Масакадо имя нового государя и самое жизнь, вина наместника земли Мусаси Окиё-но Оокими и прежнего помощника правителя Хитати, Фудзивара-но Харумоти. Какое горе! Печаль об утраченной славе, плач по убитым, – словно налившийся колос усох, или луна, что вот-вот воссияет в полнолунье – вдруг скрылась за тучей! (Это случилось по весне, потому и сказано о колосе. Масакадо погиб в четырнадцатый день луны, потому говорится и о луне, что скрылась.) В «Цзо чжуань» говорится – возжаждавший власти и обратившийся против государя – что тигр, захотевший почтения и ступающий лапой на копья. А в одном писании говорится, что недостойный человек, даже обладая талантом, не может его применить, а злодей, возжаждавший власти, славы не добьётся. Поэтому, если не думать о том, что может случиться в будущем, обязательно вскоре столкнёшься с горестями[6], – уж не о таких ли случаях это сказано? Множество заслуг накопилось у Масакадо перед державой, его верность и честность известны на долгие века. Однако же всю жизнь творил он одно насилие, из года в год, из месяца в месяц только и делал, что воевал, а потому учёных занятий он не ведал, а помышлял лишь о воинском искусстве, и по этой причине, подняв на войну родичей, потерпел поражение. И из-за этого преумножились злодейства его, что обернулись против него самого, недобрая слава разнеслась по Восьми странам, и в конце концов пал он на земле Баньцюань, и осталось навечно за ним имя мятежника. (В «Хань шу» говорится, что Баньцюань – место, где сражался Гао-цзу[7].)

25. Преследование остатков войска Масакадо.

В одиннадцатый день первого месяца того года по всем землям Восточной морской и Восточной горной дорог был разослан указ об усмирении братьев главы мятежников и остатков его войск. В указе говорилось: «Тому, кто сразит главу мятежников, будут дарованы лиловые и пурпурные одежды, а кто покарает кого из его военачальников, тому будут дарованы ранг и должность сообразно его заслугам.»[8] Государев посланник – член Государственного совета, военачальник Восточного войска Фудзивара-но асон Тадабун послал в Восемь земель войска под началом заместителя военачальника Фудзивара-но асон Таданобу и других, и старший брат главы мятежников Масакадо – Масаёри - и военачальник Харумоти были убиты в  земле Сагами. Далее, Окиё-но Оокими был казнён в земле Кадзуса. Саканоуэ-но Кацутака и Фудзивара-но Харуаки были убиты в земле Хитати.

И потом, наступавший по Морской дороге Фудзивара-но Таданобу назначил начальником карательных войск младшего помощника наместника земли Симоса Тайра-но Кимицура, в восьмой день четвёртого месяца вступили в земли мятежников и начали разыскивать участников мятежа. В то время семь-восемь из младших братьев Масакадо кто постригся в монахи и ушёл глубоко в горы, а кто бросил жену и детей и скитался в горах и долах. Так что выжившие разбежались и попрятались в страхе за свою жизнь. Указ от одиннадцатого дня первого месяца стал известен во всех землях. Некоторые явились с повинной в земельные управы после того, как государев посланник в шестнадцатый день второго месяца издал указ об амнистии.

26. Награждение Тайра-но Садамори и других.

Тем временем помощник правителя Мусаси Минамото-но Цунэмото, старший помощник правителя Хитати Тайра-но Садамори, начальник карательных войск земли Симоса Фудзивара-но Хидэсато и другие, получили весть о признании их заслуг и проявленной доблести, не могущей оставаться без награды. В девятый день третьего месяца они верноподданнейше доложили в государеву канцелярию о ходе сражений, предъявили головы мятежников и изложили о своих воинских заслугах.

Цунэмото, хоть и ложным было донесение его, но вскорости обернулось правдой[9], была пожалована младшая степень низшего пятого ранга. Садамори сражался долго, но победы не одержал. Однако, объединившись с Хидэсато, вместе смогли срубить головы мятежникам. Это было признано проявлением воинского опыта Хидэсато, и ему пожаловали младшую степень низшего четвёртого ранга. Признано заслугой Садамори, что после долгих сражений он всё-таки покарал злодеев, и ему была пожалована старшая степень высшего пятого ранга.

Если говорить о награждённых и о мятеже, то Масакадо, хоть и канул в небытие из-за своих чрезмерных желаний, но стал причиной награждения тех, кто его усмирил. Злобы нет в его сердце, ибо сказано: «Тигр оставляет после себя шкуру, а человек оставляет по себе имя.» Но печально, что для того, чтоб прославились другие, пришлось ему пожертвовать жизнью своей.

Ныне, если подумать о произошедшем, в древности измена шести ванов ввергла в бедствие семь стран, нынче же из-за мятежа одного мужа поднялась смута в восьми землях. Подобное своеволие – невиданная редкость и в старину, и в наши дни. Что и говорить, в нашем государстве не было такого, начиная с эры богов и поныне. Из-за этого жёны и дети мятежников скитаются по дорогам, кусая пупок от стыда, а лишившиеся дома братья их не имеют места, куда скрыться.

Войска, что были как туча, бесследно рассеялись в тумане, воины, что следовали за господином как тень, попусту сгинули на дорогах. Одни остались в живых и блуждают в поисках родителей и детей, ищут их в горах, разыскивают у рек. Другие – в тоске разлуки с супругами спрашивают о них в своих землях и разузнают за их пределами. Хоть и не птицы, а разлетелись неведомо куда. Хоть и не горы, а познали горечь разлуки с теми, с кем произросли из одного корня. Виновные и безвинные равно страдают, подобно травам благовонным и смердящим, что растут вперемешку. Мутные воды и чистые воды рек Цзин и Вэй смешались в едином потоке. Громы и молнии слышны за сотню ри, а зло, учинённое Масакадо, разнеслось на тысячу ри. Превыше всего возлюбил он дела Тай-кана, и утратил путь Сюань-вана[10]. (В «Шан шу»[11] сказано, что Тай-кан вопреки нравственности возлюбил охоту и сгинул в Восточной столице. В «Царской охоте»[12] говорится, что Сюань-ван почитал старину. Потому так и сказано.) Таким образом Масакадо, лелея в сердце недоброе, оспаривал престол у государя. Из-за чрезмерной заносчивости утратил он своё имя. В наказание за своеволие осталось после его смерти лишь прозвище.

27. Посмертный удел Масакадо.

Говорят, что Масакадо жил в уезде Тоёда земли Симоса по причине своей кармы. Однако же он только и делал, что умерщвлял живые существа и не помыслил сделать ни единого доброго дела. Однако же всякой жизни положен предел, и ему тоже вскорости пришлось умереть. Куда он ушёл, какой дом служит ему обиталищем?

Некоторые люди говорят: «Ныне обитает он в деревне Восьми Страданий округа Пяти дурных перерождений, что в уезде Шести Путей в земле Трёх Миров. Вестник, пришедший к нему, когда он скитался после смерти, сказал, что не сделал он ни единого доброго дела, и по этой причине обречён на дурные перерождения. Десять и пять тысяч человек страдали по его вине. Печальное дело, творил он грехи вместе с другими, но в день расплаты за злые дела приходится за всё страдать одному. Терзают его плоть лезвия в Лесу Мечей, сгорает его печень, когда горит он среди железных стен. Словами не передать, как тяжелы его мучения. Лишь единственный раз в месяц дают ему отдых от адских мук. Служитель ада сказал ему:

– Принятый тобой обет переписать Сутру Золотого Света поможет тебе. По календарю, принятому здесь, в Тёмном мире, двенадцать обычных лет составляют один год, двенадцать месяцев составляют один месяц, и тридцать обычных дней составляют один день. Таким образом, раз в 92 года по календарю, принятому в нашей стране Японии, тот обет позволяет тебе избегнуть мучений. Пусть ваши братья на материке Джамбу, ваши жёны и дети в мире Саха проявляют сострадание к другим и творят добро во искупление зла! Остерегайтесь пожирать живые существа, хоть они и приятны на вкус! Оказывайте благодеяния монахам, пусть это и тягостно!

Таков посмертный удел Масакадо.

Запись от шестого месяца третьего года Тэнгё[13]

В одной книге сказано, что отдыхает Масакадо от адских мучений раз в 93 года по японскому календарю. Ныне же братья да исполнят тот обет во избавление его от страданий.

Таким образом, как мы видим, храбрость в этой жизни не даёт чести в посмертном существовании. Воздаянием за непомерную гордыню будут горькие мучения. Подобно зверям, что бьются рогами и клыками, люди сражаются с врагами. Однако же сильный побеждает, а слабый проигрывает. Подобно луне, соперничающей с солнцем, появляются мятежники, однако же государевы войска преумножаются, а мятежные силы убывают.

Таков закон в этом мире, что сражаться не следует, даже если грозит тяжкая смерть. Остаться в живых – позорно, однако же и мёртвому не будет почестей на том свете. Но этот мир близится к концу и исполнен борьбы. И всё же, хоть и появляется в сердце стремление сразиться, делать этого не следует. А если и покажется, что обстоятельства и вправду исключительные – так о том будет ведомо лишь много спустя и людям знающим. Записал это и преподносит безвестный деревенский житель.

19. В столице молятся о победе над Масакадо.

Начальство в столице переполошилось, во дворце закричали и забегали. Прежний государь[1] молил небесных Будд дать ему десять дней, чтобы созвать известных монахов из семи великих храмов[2] и преподнести дары восьми великим светлым божествам[3].

Государь рек:

– Хоть и недостоин, обрёл я небесный престол, с радостью унаследовал я дело прежних государей. Однако мятежный Масакадо обрёл силу и хочет отнять трон. Давеча слышали мы его послание, а нынче того и гляди он сам придёт в столицу! Немедля почествуем богов, дабы остановили они это зло. Скорее помолимся Буддам, дабы силой своей устранили они мятежников!

Государь сам, сойдя с трона, приложил руки ко лбу для молитвы; сто чиновников, совершив очищение, возносили тысячекратные моления в храмах. Стоит ли и говорить, что в горах мудрецы-адзяри проводили обряды изгнания зла и скверны. В синтоистских храмах жрецы проводили ритуалы, направленные на смерть Масакадо. За семь дней сожгли более семи коку[4] маковых семян в огнях очищения. Несть числа пятицветным подношениям на алтарях богов. Сжигали в очистительном огне на алтарях бумаги с именами демонов, привязывали к колючкам фигурки, изображавшие мятежников. Пять великих Бодхисаттв посылают своих помощников в восточные земли, восемь хранителей сторон света пускают в мятежников гудящие стрелы-репы. В то время небесные боги, насупившись, поносили устремления мятежников, а земные божества с хулой на устах восстали на неслыханные планы злого правителя!

20. О жене Садамори.

Однако же новый государь строил планы, как сидящий в колодце, не помышляя о том, чтобы выйти на простор за пределы его владений. Как вернулся в свою вотчину из Сагами, не успели ещё отойти от дороги копыта лошадей, в середине первого месяца третьего года Тэнгё направил он пять тысяч войска в Хитати на разгром остатков неприятельских войск. Тогда Фудзивара из двух уездов – Нака и Кудзи – вышли навстречу к границе и привечали их всем, что у них было. Новый государь вопрошал у них: «Фудзивара! Укажите место, где скрываются Садамори и Тамэнори!» Фудзивара же ответствовали: «Слышали, что те – как плывущие облака, что прилетают и улетают, и где они находятся ныне – того не знаем.»

За такой перепиской прошло десять дней. В конце концов, у Хируманоэ, что в уезде Ёсида, удалось схватить жён Садамори и Минамото-но Тасуку. Командирами отрядов, поймавших их, были Тадзи-но Цунэакира и Саканоуэ-но Кацутака. Новый государь, услышав об этом, издал указ, дабы уберечь женщин от поругания, однако ещё до того указа воины всячески поглумились над ними. Бывшая среди них жена Садамори была вовсе раздета, и тут уж поделать ничего нельзя было. Слёзы из-под век смывали пудру на лице, огонь в груди сжигал печень. Такое случается и в нашей стране, и в других. За поражение у горы Хуэйцзишань снова сражаются с тем же врагом. Что теперь гневаться на людей или досадовать на Небо! Такое бывает среди живущих.

Бывшие рядом с Масакадо военачальники сказали ему: «А эта жена Садамори лицом благородна. Жена в проступках мужа не виновата! Просим вас милостиво приказать доставить её домой!»

Новый государь изволил сказать: «Препровождать домой заплутавших женщин – обычное по закону дело! Оказывать благодеяния старикам, вдовам и сиротам – в обычае прежних государей!» – тут же пожаловал ей одеяния и, дабы узнать её мысли, послал ей строки:

Даже вдалеке

С помощью ветра

Смогу узнать я, где он,

С ветки слетевший

Цветок

Жена Садамори, обласканная монаршими благодеяниями, смогла успокоиться и послала ответную песню:

Даже вдалеке

Запах цветка

Прилетает

Мне становится

Не так печально

А затем жена Садамори, чувствуя стыд в своём положении, сложила:

Как слетевшему цветку,

Вновь собой не стать

Ветер, что подул,

С собой печаль

Принёс

За этими занятиями стихами сердца людские успокоились.

21. Появление карательных войск под началом Фудзивара-но Хидэсато.

Много дней прошло, а о врагах не было никаких вестей. Воинов, собранных со всех земель, распустили по домам, и осталось менее тысячи человек. Прослышали об этом Садамори и начальник карательных войск Фудзивара-но Хидэсато, собрали более четырёх тысяч войска и решили напасть. Новый государь в великом смятении в первый день второго месяца повёл оставшиеся войска навстречу врагу в сторону их земли Симоцукэ. Новый государь вёл передовой отряд, но ещё не обнаружил врага, а Цунэакира и Кацутака, командиры замыкающего отряда, который вёл заместитель военачальника Харумоти, уже всё разведали. Чтобы удостовериться, взобрались на вершину высокой горы, и далеко на севере и вправду увидели вражеское войско, выглядевшее тысячи на четыре человек.

Цунэакира и прочие уже славились как воины, которых один на тысячу, и упускать этого неприятеля не собирались. Новому государю они ничего не сообщили, незаметно подкрались к врагу и напали на войско Хидэсато. Хидэсато сам обладал немалым опытом сражений и напал и начал преследовать войска заместителя военачальника Харумоти. И сам Харумоти, и его воины, спасаясь от трёх отрядов, разбежались на все четыре стороны по полю. Знавшие дорогу летели прямо, как стрела с тетивы, а не знавшие – блуждали, подобно повозкам. Выживших почти не было, и многие нашли внезапную смерть.

Тогда Садамори, Хидэсато и прочие, преследуя бегущих, в пору Овцы и Обезьяны[5] достигли деревни Кавагути. Тут подоспел и новый государь. Возвышая голос, он нападает, потрясая мечом, он бьётся с врагами! Садамори воззвал к Небу: «Его воины – мятежники, но подобны молнии над облаками, а воины государя – что черви на дне выгребной ямы! Однако же удача не на его стороне, и Небо держит сторону государя! Три тысячи моих воинов! Не оборотимся же к врагу спиной!» Солнце уже прошло час Овцы и близилось к закату; каждый воин воодушевился подобно Ли Лину, и все были полны решимости биться не на жизнь, а на смерть! Разом натягивают тутовые луки, стрелы из чернобыльника попадают прямо во врага! Воины государя против обычного сильны, а мятежники слабее, чем бывало. Новый государь натягивает узду, останавливаясь; воины загораживаются щитами. Те, что были сильны вчера, сегодня ослабели. Воины земли Хитати разбивают лагерь на поле боя, издеваясь и смеясь над неприятелем. Воины земли Симоса с обидой и стыдом поспешно скрылись.

22. Садамори сжигает поместье Масакадо.

После того Садамори, Хидэсато и прочие держали совет, говоря:

– Масакадо не будет жить тысячу лет. Каждому и любому положен свой недолгий век. Однако же один Масакадо буянит в мире людей, как ему вздумается, и сами собой возникают различные неудобства. За пределами своей земли он сеет смуту, в пределах земли силой обирает, кого хочет. Для земель Бандо он – что червь, подтачивающий их, а для земель за пределами Бандо он подобен ядовитой гадине, и опаснее его нет. Слышали мы, как в старину зарубили колдовского змея и тем вернули покой в Девяти пределах, уничтожили громадного кита и тем утихомирили четыре моря. (В «Хань шу» сказано, что волшебный змей – это человек по имени Чи-ю. В «Цзо чжуань» Чу-цзы говорит, что громадный кит – это название большой рыбы, и ей уподобляют низких людей, что могут проглотить маленькую страну[6].) Именно сейчас, если не перебьём злобствующих мятежников и не усмирим смуту, добродетели государя будет нанесён урон и перед князьями, и перед простолюдинами. Сказано в «Шу цзин» – даже если Поднебесная пребывает в спокойствии, надлежит не прекращать сражений. Даже если латники сильны, нельзя пренебрегать учениями. Хоть победили мы в этой битве – нельзя забывать о грядущих боях! И ещё, когда У-ван заболел, Чжоу-гун молился о том, чтоб отдать свою жизнь вместо него[7]. Садамори также не пожалеет жизни для государя и повергнет этого врага!

Так что собрал он людей и убеждал их, стал готовить оружие и преумножил войско, а в тринадцатый день второго месяца того же года достиг земли Симоса – оплота мятежников.

Новый государь с войском скрылся в Хироэ, что в Сасима, дабы завлечь врагов, уставших в сражениях. А Садамори примеривался и справа и слева, строил планы на востоке и на западе, и пожёг все постройки, начиная от прекрасного поместья нового государя и до дворов простых воинов. Дым, поднимавшийся от пожарищ, застил небо. Людские дома уничтожены и нет на земле хозяев. Немногие выжившие монахи и миряне побросали дома и ушли в горы, а мужчины и женщины, что остались, блуждали по дорогам, не зная пути. Не роптали они, что разрушена земля Хитати[8], а стенали, что неправедным было правление Масакадо. 

14. Масакадо нападает на управу земли Хитати.

Масакадо и Харуаки собрали оружие по земле Симоса, призвали воинов из-за её пределов, и в двадцать первый день одиннадцатого месяца второго года Тэнгё выступили в землю Хитати. Начальник управы к тому времени подготовился и уже поджидал их. Тогда Масакадо предложил ему: «Давайте пошлём в земельные управы послание, в котором разрешим Харуаки жить в земле Симоса и скажем, что преследовать его не следует!» Однако же начальник ответил отказом и объявил войну. И когда стали сражаться, со стороны земельной управы полегло ни много ни мало три тысячи воинов, а Масакадо всего с тысячей с лишком окружил управу, обложил её с запада и с востока. Начальнику пришлось признать свою ошибку и сдаться. Случившийся в то время в управе высочайший посланник также кланялся Масакадо с извинениями. Все, кто носил одежды из тонкого шёлка, собирались к Масакадо подобно облакам; редкостных даров навалили горой, как палочки для гадания. Пятнадцать тысяч тан шёлка отняты пятью хозяевами.  Дым из печей уж не курится там, где более трёхсот домов обратились дымом! Красавицы, подобные Си Ши, что рисуют на расписных ширмах, сгорают от стыда, лишившись одежд в одночасье. Ограбленные монахи и миряне живут в смертном страхе... Тысячи, десятки тысяч – не счесть отобранных богатств – сёдел, изукрашенных золотом и серебром, шкатулок, инкрустированных самоцветами. Накопленное множеством домов – кто отобрал, кто присвоил, уж и неведомо. Монахи и монахини государственных храмов выполняют прихоти солдатни, немногие оставшиеся в управе мужчины и женщины из знатных родов пребывают в унижении. Горестно, что от кровавых слёз краснеют одежды начальника управы. Прискорбно, что чиновники управы падают ниц в грязь перед захватчиками. Нынче направился солнечный ворон к закату в этот день гнева, и на следующее утро мятежа у правителя отобрали печать и ключи[1]. Лишив должности правителя уезда и государева посланника, Масакадо увёл их с собой. Служащие управы в безутешном горе кто затаился за казёнными постройками, а кто бесцельно блуждал по дорогам. В двадцать девятый день Масакадо прибыл в свою усадьбу Камава в уезде Тоёда. Правителя уезда и посланника поселили в одном доме, и сон не шёл к ним, и кусок не лез в горло, хоть и утомились они от горестей и печалей.

Тем временем наместник земли Мусаси Окиё-но Оокими втайне встретился с Масакадо и говорил ему о своих планах: «Если посмотреть на то, как всё повернулось, то даже за то, что захватили одну землю, наказание последует немалое. Теперь уж всё равно – захватим же все земли Бандо[2], и посмотрим, что выйдет!» Масакадо отвечал на это: «Я сам нынче только об этом и думаю. Ведь и в давние времена принц Хансоку[3], возжелав взойти на престол, обезглавил тысячу царей. А другой принц, желая занять престол, бросил отца в темницу за семью запорами. Раз уж я, Масакадо, происхожу из рода кшатриев, в третьем колене потомок государя[4], то желаю я начать с Восьми земель, а там захватить и государеву столицу! Ныне же первым делом надлежит нам отобрать печати у правителей земель и изгнать их прочь в столицу. Сделаем это – и будем сжимать в руках Восемь земель, а там и весь народ нам подчинится!» На том и порешили.

15. Масакадо захватывает земли Бандо.

И вот, взяв несколько тысяч воинов, в одиннадцатый день двенадцатого месяца второго года Тэнгё первым делом направился он в землю Симоцукэ. Воины восседали на конях, подобных драконам. Выступали за каждым челяди толпы, подобные тучам. Плети подняв, горячили они коней, с топотом мчались, будто спешили вмиг пронестись десять тысяч ри через горы. Каждый воин пылал решимостью победить в ста тысячах битв. Вот уже они у земельной управы, совершают должные церемонии[5]. Новый правитель, Фудзивара-но Кинмаса, и прежний правитель, Оонакатоми-но Матаюки-но асон, видя такую решимость Масакадо захватить землю Симоцукэ, с двойным поклоном преподнесли ему печать и ключи; преклонив колена доле, вручили ему их. От таких дел в управе и вокруг всё всполошилось. Масакадо же приставил к начальнику управы быстрого гонца и велел отправляться в столицу. Начальник сказал на это: «Небесные жители не избегнут Пяти увяданий[6], а человеки – Восьми страданий[7]. Ныне приходится нам терпеть такое, и ничего не поделать. Время идёт, и мир меняется; утерян путь следования Небу и Земле. Добро повержено, зло торжествует, и нет знамений будд и богов. Сколь обидно! Не старые ещё, принадлежности для гадания по петухам улетели на запад, к столице; черепаховый панцирь для гадания утерян у восточного взморья.» (Он говорит о том, что всё это случилось в то время, когда он исполнял должность. Потому так и говорит.)[8]

Девочки, выезжавшие за занавесками, идут пешком по дороге, покрытой инеем, покинув повозки. Челядинцы, охранявшие ворота, покинув сёдла своих лошадей, бредут по заснеженным склонам.

Когда приступали они к исполнению должности, все наслаждались благополучием. Теперь же, будучи отстранены посреди срока должности, щёлкали ногтями с досады.

Отняли у них указы Четырёх ведомств, и ни с чем возвращались они в столицу. Лишившись положенного жалованья, томились они в странствии под открытым небом. В пределах земли Синано чиновники кручинятся и проливают слёзы, вне пределов земли мужи и жёны поднимают голоса в печали. Те, кто вчера выслушивали о горестях других, сегодня сами испытали унижение. В общем выглядело это так, что смятение и стенания в Поднебесной, разлад в мире никогда не были ещё больше этого. Печалясь так, прошли они Восточной горной дорогой и оказались в столице.

16. Пророчество о воцарении Масакадо.

Масакадо же в пятнадцатый день того же месяца двинулся в Камицукэно[9] и отобрал печать и ключи у Фудзивара-но Хисанори асона, наместника тех земель. А в девятнадцатый день и его отослал в столицу, приставив к нему сопровождающих. После этого он занял управу, поставил охрану у четырёх ворот и провёл церемонию вступления в должность правителя земель Бандо.

Объявилась в то время жрица-предсказательница, «Я – посланница Великого бодхисаттвы Хатимана!», – вещала она. «Сим наделяем высокородного Тайра-но Масакадо титулом государя! Указ о присвоении титула ныне передаёт дух Левого Министра, старшей степени второго ранга Сугавара асона, а Великий бодхисаттва Хатиман дарует победу в бесчисленных битвах и возведёт на трон! Ныне же нужно торжественно это отметить исполнением тридцати двух мелодий!» Масакадо принял указ, почтительно поднял над головой и совершил двойной поклон. Стоит ли и говорить, что воины четырёх отрядов встали и радостно грянули клич, тысячи воинов все разом пали ниц в поклоне! А наместник земли Мусаси и помощник наместника земли Хитати Харумоти, начальники войска Масакадо, возрадовались, словно бедняк, что разбогател в одночасье. Улыбки расцвели подобно распускающимся цветам лотоса. Тут же сами придумали и объявили прощальное имя[10], назвали Масакадо этим именем и провозгласили его новым государем.

17. Послание Масакадо.

После этого Масакадо изложил обстоятельства дела в послании ко двору[11], где говорилось:

Масакадо с почтительностью сообщает. Долгое время не удостаивался я чести внимать Вашим мудрым наставлениям. Желая самолично предстать пред Вами, не знаю даже, о чём бы поведать поскорее. Склоняюсь ниц и был бы счастлив выслушать Ваши советы.

Дело в том, что в прошлом году по прошению Минамото-но Мамору я был вызван в столицу. В страхе перед государственным указом я тут же явился в столицу, выполняя распоряжение, и удостоился слов: «Сей Масакадо высочайше помилован, так что немедленно отправьте его обратно!» С тем я и вернулся в родные края. Оставил я военное дело, ослабил тетиву своего лука и жил в мире.

Тем временем бывший помощник правителя земли Симоса, Скэ Тайра-но Ёсиканэ, собрал несколько тысяч воинов и напал на меня. Убегать от врага негоже, и мы приняли бой. Ёсиканэ убивал, грабил и разрушал, о чём я подробно изложил в докладе о делах в земле Симоса и отправил в Государственный совет. Тут же был издан высочайший указ правителям всех земель совместно изловить Ёсиканэ, и мне был прислан с гонцом приказ прибыть в столицу. Однако сердце моё было неспокойно, и в столицу я так и не поехал, о чём подробно изложил в послании, которое отправил с государевым гонцом Анахо-но Томоюки. Высочайшего решения по докладу не последовало, и я беспокоился, а летом этого года Тайра-но Садамори прибыл в землю Хитати с приказом мне прибыть в столицу. Правитель земли направил послание ко мне. Садамори этот в своё время избежал поимки и тайно бежал в столицу. В столице должны были его изловить и наказать, а вместо того даровали указ с помилованием. Это уж предел двуличия! К тому же ещё усёбэн Минамото-но Скэмото асон по приказу вышестоящих лиц прислал послание, в коем говорится: «По донесению помощника правителя земли Мусаси Цунэмото утверждено решение расследовать дело Масакадо.»

Дело было, когда я ждал прибытия тайного гонца. Тамэнори, старший сын помощника правителя земли Хитати Фудзивара-но Корэтики асона, пользуясь своей знатностью, любит возводить напраслину на безвинных, и я, Масакадо, по жалобе ближнего вассала моего Фудзивара-но Харуаки, направился в ту землю, чтоб расспросить о том деле. Однако же Тамэнори, стакнувшись с Садамори, повёл более трёх тысяч сильных воинов, самовольно забрал со складов доспехи, оружие и щиты и начал сражаться. Тут я, Масакадо, подбодрил своих воинов и нанёс поражение воинству Тамэнори. В то время, пока я усмирял таким образом страну, кто и в каком количестве погиб, неведомо. Стоит ли и говорить, что я забрал в плен всех выживших. О том, что помощник правителя Корэтика не воспитывал своего сына Тамэнори, вследствие чего тот учинил вооружённый мятеж, я написал в послании ко двору. Я, Масакадо, хоть и не по своей воле, уничтожил целую землю. Преступление это не из лёгких, всё равно что уничтожить сто земель. А потому, пока принималось решение при дворе, захватил я все земли Бандо.

Склоняясь, думаю о предках моих – я, Масакадо, потомок государя Касивабара в пятом колене. Захочу вечно владеть половиной страны, – разве не допустит того небесная воля? В исторических записях видим тех, кто в старину, потрясая оружием, овладевали Поднебесной. Небо наделило меня, Масакадо, военным умением. Подумайте – разве есть, кто сравнится со мной, Масакадо? Однако же двор не награждает за заслуги, а лишь раз за разом присылает указы с обвинениями, – посмотрите на себя, какой стыд! Как вы смотрите людям в глаза! Какое было бы счастье, если б вы об этом подумали как следует!

Вот уже несколько десятков лет прошло с тех пор, как я в младые годы преподнёс господину Великому министру табличку со своим именем[12]. Невольно я совершил такое дело в то время, когда вы, господин Великий министр, исполняете должность регента-сэссё. Стоит ли и говорить, воздыхаю я в печали. Хоть я, Масакадо, и задумал погубить страну, разве могу забыть моего давнего господина, Великого министра! Я был бы счастлив, если бы вы изволили это понять. Одно объединяет десять тысяч вещей. С почтительностью посылает Масакадо.

15 день 12 месяца 2 года Тэнгё[13]

С величайшим почтением – господину Великому министру

18. Масахира увещевает Масакадо.

В то время Масахира, младший брат нового государя[14], в тайной беседе сказал ему:

– Престол достаётся государю не в состязании умом, и не через применение силы. С давних времён и до наших дней государи, для которых основа – Небо, а уток – Земля, правители, что унаследовали дело государя, – всем им власть дана Небом. Теперь надо держать совет да хорошенько всё обдумать! Как бы не вышло так, что люди потом будут вас поносить! Прошу подумать об этом!

Рёк тогда новый государь:

– Воинское умение уже не раз спасало и Китайское государство, и наше. Искусство метания ответных стрел спасало краткие людские жизни. Я, Масакадо, не так уж умел, а всё же прославил воинское имя в землях Бандо, вести о моих победах гремят и в столице, и в Восточных землях! Люди, живущие в этом мире, ставят государем того, кто сражается и побеждает. Пусть и не было подобных примеров в нашей стране – они были повсюду в других странах. К примеру, царь киданей в прошедшие годы Энтё первого дня первого месяца завоевал царство Бохай и превратил его в Восточное Кидань[15]. К тому же у нас не только людская сила, но и опыт сражений изрядный. Не устрашится сердце в решимости преодолеть горы! Не иссякнут силы в решимости разрушить скалы! Стремление победить в сражении поможет сломить даже армию Гао-цзу[16]! Раз уж в наших руках Восемь земель, то пусть и придёт войско всей остальной страны, – укрепимся на заставах Асигара и Усуи, и непременно защитим земли Бандо! А то, что вы говорите – чрезвычайное малодушие!

Так стыдил он их, и они удалились.

И снова, когда новый государь отдыхал, паж Ива-но Кадзуцунэ почтительно промолвил:

– Если вассалы поправляют государя, он не впадёт в несправедливость. Если вы их не послушаете, стране  может грозить опасность. Говорят, что тех,  кто идет против воли Неба, непременно ожидает несчастье, а те, кто предает государя, непременно понесут наказание.  Хотелось бы, чтобы новый государь  вспомнил о наставлении Дживаки и принял решение, хорошенько все обдумав.

Новый государь на это изрек:

– Таланты людей  одним приносят несчастье, другим счастье. То, что уже сорвалось с языка, не догонишь и четверкой лошадей. Поэтому нужно стремиться выполнять то, о чём уже сказано. Так что советовать изменить уже принятое решение – чрезвычайное недомыслие с вашей стороны!

Кадзуцунэ пришлось замкнуть язык в рот и молча удалиться. В старину циньский государь велел жечь книги и закапывать живьём конфуцианцев[17], так что более поучать государя не осмеливались.

Окиё-но Оокими, наместник земли Мусаси, стал главным управляющим при государе. Харумоти и прочие объявили волю государя и провели церемонию раздачи должностей. Тайра-но асон Масаёри, один из младших братьев государя, был назначен на должность правителя Симоцукэ. Управляющий государевыми пастбищами в Икуха, Тадзи-но Цунэакира, назначили правителем Камицукэ. Фудзивара-но Харумоти стал помощником правителя Хитати. Окиё-но Оокими назначили помощником правителя Кадзуса. Фунъя-но Ёситатэ стал правителем земли Ава. Правителем Сагами – Тайра-но Масафуми. Правителем Идзу – Тайра-но Масатакэ. Правителем Симоса – Тайра-но Масатари. Так решили, кому какой землёй править, и установили место для государевой столицы. В указе говорится: «Столицу устроить к югу от поместья в земле Симоса. Кроме того, местность Укихаси переименовать в Ямадзаки, а Оиноцу, что в уезде Сома, переименовать в Оцу!» Тут же провели назначение на должности Правого и Левого министров, нагонов, санги, сто гражданских и военных должностей, шести управляющих министерствами и восьми историографов, и установили стиль и текст надписей на внутренней и внешней печатях – государевой и Высшего совета. Разве только составителей календаря не нашлось.

Прослышав об этом деле, бывшие начальники управ земель испугались, как рыбы, вспорхнули, как птицы, и поскорее подались в Киото. После этого новый государь объехал все земли до Мусаси и Сагами, отобрал печати и ключи и повелел секретарям управ принять дела в тех землях, пока новое начальство не приедет в свои земли. Послал Масакадо извещение в Государственный совет в Киото о том, что он вступил на престол, и вернулся из Сагами в Симоса.

8. Масакадо нападает на Ёсиканэ.

Однако же Масакадо и Ёсиканэ, будучи давними врагами, продолжали злоумышлять друг против друга.

Как-то Скэ-но Ёсиканэ отправился в землю Хитати к родне. Масакадо, прослышав об этом, задумал напасть на него. Перед собранным войском более чем в тысячу восемьсот человек склонялись деревья и травы. В девятнадцатый день двинулись они в уезд Макабэ, что в краю Хитати, и принялись жечь дома пособников Ёсиканэ, начиная с усадьбы самого Ёсиканэ в Хатори. День и другой искали они врагов, но те затаились высоко в горах, как будто их и не было. Но ведомо стало, будто бы скрываются они в горах Цукуба.

В двадцать третий день повёл Масакадо всё своё войско в Цукуба. И правда, из долины к югу от горы Юбукуро издали были слышны голоса более чем тысячи человек. Шумели они изрядно, как будто там пытали преступников и носились повозки, так что отзывались горы и колыхались травы. Масакадо построил отряды, выставил щиты, отправил послание Ёсиканэ и повёл войска в бой. Дело было в начале зимы, и уже начинало смеркаться. Стали оба войска сближаться, передвигая по земле щиты и сомкнув ряды.

С давних пор и до наших дней, тяготы воинов в походе – днём наложить стрелу и высматривать цель, а ночью дремать, подложив лук под голову, в страхе перед внезапным нападением. В бурю соломенные накидки им вместо дома, а когда поджидают врага, скрываясь в травах, то приходится сражаться ещё и с комарами и слепнями. Однако же в своей ненависти к врагу бьются они без оглядки на жару и холод.

Во время этого похода осенний урожай был обильным. Рис в колосьях стелили в грязь, и так переправлялись через заболоченные места. Десять быков пало, объевшись сеном. Семь человек перепились сакэ и были убиты[1]. (Люди в отряде Маки избежали этой участи). Больно и говорить о том, что спалили они несколько тысяч крестьянских домов. Горько и подумать, что без пользы уничтожили они множество риса. И в конце концов вернулись в вотчину Масакадо, так и не столкнувшись с врагом.

После того, в пятый день одиннадцатого месяца того же года в земли Мусаси, Ава, Кадзуса, Хитати и Симоцукэ пришёл приказ Государственного совета о преследовании врагов Масакадо, что засели в Хитати, сиречь Скэ-но Ёсиканэ, Минамото-но Мамору, а также Тайра-но Садамори, Кинмасы, Кинцуры, и Хата-но Кёбуна.

Тут воспрянул духом Масакадо и возрадовался. Однако же правители тех земель медлили и не торопились действовать, хоть и имели приказ государя.

В то же время Скэ-но Ёсиканэ жгла ненависть и стремление уничтожить Масакадо. Выжидал он только удобного случая, чтобы напасть на него.

9. Предательство Кохарумаро.

Тем временем Хасэцубэ-но Кохарумаро, служивший гонцом у Масакадо, частенько наведывался к родне, что жила вблизи поместья Исида в земле Хитати. Подумалось тогда Ёсиканэ: «Меч ненавидящего пронзает скалы, а страстное желание сворачивает горы. Привлечь бы этого Кохарумаро, глядишь – и управился бы с Масакадо». Зазвал он его к себе и расспрашивал, что да как в лагере Масакадо. Кохарумаро отвечал: «Да будет по желанию вашему. Извольте послать со мной кого из здешних ваших крестьян, и через него я буду докладывать, как обстоят дела». Не было предела радости Ёсиканэ, подарил он ему один хики[2] шёлка, сделанного в Восточных землях, и сказал: «Ежели с твоей помощью удастся управиться с Масакадо – не будешь больше маяться на тяжёлой работе, непременно сделаю тебя воином и одарю конём! Само собой, награжу и рисом за твою храбрость, и одеждами не обижу!» Разгорелись глаза у Кохарумаро на такие милости, и не знал он, что вместо них смерть суждена ему. Обрадовался он несказанно, как пьющий ядовитое сакэ, настоянное на перьях птицы Тин, радуется его сладости. Взял он одного из крестьян Ёсиканэ и отправился домой, в деревню Окадзаки, что в уезде Тоёда.

Ранним утром следующего дня добрался Кохарумаро со своим спутником до усадьбы Масакадо в Иваи с грузом угля. Покрутился  Кохарумаро там день-другой, позвал связного и в подробностях объяснил ему, где хранят оружие, где проводит ночи Масакадо, вплоть до пастбищ на востоке и западе и входов и выходов на севере и юге. А тот вернулся к хозяину и всё в точности ему передал.

Скэ-но Ёсиканэ заранее подготовил воинов для ночного нападения, и вечером четырнадцатого дня двенадцатого месяца двинулся в Иваи. Воинов взял он более восьмидесяти, и таких, которые, как говорится, один равен тысяче. Луки у них, как у Ян Ю, (В «Хань шу» говорится, что когда Ян Ю брал в руки лук, то птицы сами падали с неба, и из ста выстрелов попадал он сто раз), а колчаны – как у Уничтожающего воронов (В «Хуайнань-цзы» говорится, что был умелый стрелок из лука по имени И. Жил он во времена правителя Яо. Как-то на небе появилось сразу десять солнц, и он подстрелил девять лишних и сбил их на землю. На тех солнцах были золотые вороны. Потому и прозвали его «Уничтожающий воронов». По этой причине уподобляют ему умелых воинов), погнали они своих редкостных скакунов (Го Пу сказал, что когда рождается редкий скакун, то на третий день он превосходит свою мать, и пробегает сто ли за один день. Потому так и говорится), подняв плети, подобно Ли Лину, как ветер понеслись они, полетели как птицы.

В час Вепря[3], когда достигли они окрестностей храма Ходзёдзи в уезде Юки и уже были близки к цели, оказался как раз поблизости один из воинов Масакадо, из тех, что один равен тысяче; догадался он о готовящейся ночной стычке, затесался в отряд, ехавший позади, и неспешно поехал с ними, так что никто и не заподозрил неладного. А у моста Камо он потихоньку пробрался вперёд и поскакал в Иваи, где и выложил всё в подробностях. Поднялась суматоха среди воинов и командиров, вопили мужские и женские голоса.

В час Зайца[4] враги уже подступили и окружили их. У Масакадо к тому времени под рукой не было и десятка воинов. Тут Масакадо закричал врагам:

– Слыхали вы, что в старину Ю Гун победил десятки тысяч, имея лишь ногти вместо щита, а Цзы Чжу с единственной иголкой захватил тысячи копий[5]! Не стоит и говорить вам, что я готов сражаться подобно Ли Лину! Так не показывайте же спины, когда придётся жарко!

И двинулся Масакадо в бой, выпучив глаза и скрежеща зубами. При виде его враги бросали щиты и разбегались, как облака, а Масакадо носился на коне как ветер. Бегущие были точь-в-точь мыши, которые бегут от кота и не могут найти щель. Нападавший же Масакадо был как сокол, что слетел с перчатки охотника и завидел фазана. Первой стрелой поразил Масакадо одного из лучших во вражеском отряде, Тадзи-но Ёситоси. Лишь горстке удалось бежать, как говорится – от девяти быков остался один волос. Убито было более сорока человек, а бежавшие сумели унести ноги лишь по милости Неба. (А предателя Кохарумаро постигла небесная кара. В третий день первого месяца восьмого года Дзёхэй поймали его и предали смерти).

10. Бой у реки Тикума.

В это время Садамори трижды обдумывал своё положение, и подумалось ему: «Для взращивания в себе добродетели нет лучше, чем проявлять верность государю, а следовать неверным путём – самое худшее, что может очернить имя и нанести вред. Даже чистого, если он поживёт в хижине, где сушатся моллюски-аваби, нарекут люди «вонючкой». И в одной книге сказано: «Не след печалиться о дурной карме, полученной в прежних рождениях, должно лишь заботиться, чтоб не оставить по себе дурное имя». Если ещё побыть в этом месте, исполненном зла, непременно имя моё будет очернено. Куда лучше податься ко двору, в столицу, и искать продвижения в чинах. Да и к тому же жизнь человеческая – лишь краткий миг. Никто не процветает тысячу лет. При том же, подобает вести достойную жизнь и прекратить жить грабежом. Ведь на самом деле я, Садамори, служу ближайшим государевым слугам, и происхожу из рода правителей земель. Что и говорить, если буду я служить государю усердно, то будет позволено мне надевать лиловые и пурпурные одежды[6]. Так что послужу государю, не жалея сил!» – и в середине второго месяца восьмого года Дзёхэй отправился он в столицу по Горному пути[7].

Масакадо, прознав об этом, сказал своим соратникам: «Клеветники завидуют достойным, если те выше их, а подлецы ревнуют высокородных к их процветанию. Как говорится, – вот-вот  распустится орхидея – да сломали её осенние ветры. Достойный муж стремится прославиться – да клеветники скрывают его заслуги. Ныне этот Садамори ещё не смыл бесчестье горы Хуэйцзишань[8]. Не могу я забыть о мести. Если доберётся он до столицы, то непременно станет на меня наговаривать. Потому – нужно его догнать, остановить и уничтожить».

И тут же, не теряя времени, собрал он сотню с небольшим воинов и во весь опор помчался вдогонку. Двадцать девятого дня второго месяца прибыли они к Поземельному храму – Кокубундзи – в уезде Тиисагата, что в земле Синано. И вот у реки Тикума сошлись они в сече с войском Садамори, но не в силах были превозмочь один другого. Стрела сразила Осада-но Маки, одного из командиров в войске Садамори. Фунъя-но Ёситатэ из войска Масакадо тоже был ранен стрелой, но остался жив. На счастье Садамори, Небо было на его стороне, и он отступил, избежав стрел Люй Бу[9], и скрылся в горах. Масакадо извёлся от досады, и так ни с чем вернулся в свою усадьбу.

Садамори же, в одночасье лишившийся продовольствия для дороги в тысячу ри, впустую орошал траву горькими слёзами. Пересекали границы земель на выбившихся из сил лошадях, что лизали свежевыпавший снег, с трудом брели в столицу, превозмогая стужу. Всё же Небу было угодно, чтобы они живыми добрались до столицы. Тут же написал он жалобу, где в подробностях изложил о своих бедствиях, и направил её в Государственный совет, и высочайшее решение по этой жалобе было отослано в земельную управу.

11. Масакадо преследует Садамори.

В середине шестого месяца прошедшего первого года Тэнгё[10] Садамори отбыл из столицы, а Масакадо, хоть и подтверждена была вина его, затаил в душе измену и замыслил беззакония.

Как раз к тому времени, в начале шестого месяца, Скэ-но Ёсиканэ почил в мире. Садамори пребывал в печали об усопшем, когда Тайра-но Корэскэ-но асон, правитель земли Муцу, направлявшийся к месту службы, по Горной дороге прибыл в управу земли Симоцукэ.

Садамори был знаком с правителем, и, намереваясь вместе с ним пойти в край Осю, он испросил у него разрешения. Воспоследовал ответ: «Буду весьма польщён!». И когда Садамори стал собираться в дорогу, вновь искавший случая напасть Масакадо собрал войско и рыскал в горах, высматривал следы в долинах. По милости Неба Садамори удалось умчаться, подобно ветру, улететь, подобно облаку. Правитель же, опечаленный тем, как повернулось дело, отбыл в свою землю без Садамори.

Для Садамори поутру горы были домом, ввечеру камень был ему изголовьем. Положение его было всё опаснее, думы о нежданном нападении всё тревожнее. Скитаясь, не решался он покинуть землю Хитати, скрываясь, не мог покинуть горы. Взывая к Небу, сетовал он на тягости, припадая к земле, молил о защите. И грустно было ему, и больно. Не мила ему уж и жизнь – да куда деваться. Птица закричит – уж не голоса ли вражеского войска? Трава колыхнётся – уж не неприятельские ли лазутчики? Так в стенаниях влачил он месяцы, в горестях проводил дни. Однако же проходил день за днём, а шума битвы всё не слыхать, и наконец он смог успокоиться.

12. Масакадо в управе земли Мусаси.

Во втором месяце восьмого года Сёхэй[11] наместник правителя земли Мусаси Окиё-но Оокими и Скэ-но Минамото-но Цунэмото сражались с управляющим уезда Адати судьёй Мусаси-но Такэсибой. Говорили, что наместник был несправедлив, а управляющий уезда сражался за правое дело. Говорят, вот как вышло. Такэсиба многие годы исправно нёс службу, его хвалили и нареканий не было. По всей земле Мусаси говорили о том, как хорошо он управляет вверенным ему уездом, заботясь о благе народа. Издавна земельная управа не взыскивала недоимок с уезда, и нигде в уезде не наказывали за опоздание с выплатой налогов. Однако же этот наместник Оокими вторгся в уезд ещё до того, как сам правитель прибыл к месту службы.

Такэсиба указал ему, что не было случая в этой земле, чтобы наместник приезжал в уезд прежде правителя. Оокими же усмотрел в этом непочтительность и самовольно ворвался в уезд с войсками. Такэсиба, устрашённый действиями наместника, скрылся в горах и долах. А Оокими, как и задумал, напав на дома Такэсибы и родичей его, обыскал их и ограбил, остальные же дома опечатал и с тем удалился.

Если же посмотреть на деяния этих наместника Оокими и Скэ-но Минамото-но Цунэмото, то высшие у них творили произвол по примеру Чжун Хэ[12] (В летописи «Хуаян го чжи» говорится, что Чжун Хэ, будучи тай-шоу[13], устанавливал непомерные подати, был жаден до богатства и обирал страну), а у низших было сердце лесных разбойников. Высшие – Оокими и Скэ – подобны были палочкам для еды, что тщательно отделяют кости и отбирают жирные куски, низшие же были что муравьи, так и норовили запустить руки в чужое добро, украсть, спрятать и стащить.

И так земля Мусаси опустела, что, казалось, землепашцев там совсем не останется. Тогда писари и прочие мелкие чиновники, вдохновлённые поветрием из Этиго[14], сложили запись в одном свитке о неправедном правлении, и подбросили его к управе. Об этом стало известно всем в уездах этой земли.

Такэсиба уже давно управлял своим уездом, но нареканий на его правление не было. Составил он прошение о возвращении похищенного частного имущества, и послал в управу. Однако же те не только не исправили содеянного, а стали усиленно готовиться к битве. В то время Масакадо, прослышав об этом, известил своих воинов, сказав:

– Этот Такэсиба нам не родич. И тот наместник – тоже не из родичей наших братьев. Однако, дабы пресечь меж ними смуту, недлежит нам направиться в Мусаси.

И в скором времени, возглавив своё войско, прибыл к долине, где скрывался Такэсиба. Такэсиба сказал ему:

– Тот наместник, а с ним и Скэ, собрали войска, взяли жён и детей и поднялись на гору Саяки, что в уезде Хики.

Масакадо и Такэсиба двинулись тогда к земельной управе, а наместник Окиё-но Оокими тоже повёл войско к управе в надежде добраться до неё первым. А Скэ-но Цунэмото не покидал горного убежища. Масакадо встал между Окиё-но Оокими и Такэсибой, и заставил каждого выпить по нескольку чарок, дабы примирить их.

Однако в то время арьергард войска Такэсибы без особой причины окружил место, где укрывался Цунэмото. Цунэмото же был ещё совсем несведущ в военном деле, и его воины в панике разбежались кто куда, о чём сразу же стало ведомо в управе. Так Масакадо не удалось пресечь смуту. Окиё-но Оокими остался в управе, а Масакадо вернулся в свою вотчину.

А Цунэмото решил, что не иначе как Такэсиба подбил наместника и Масакадо расправиться с ним, затаил в душе злобу и бежал в столицу. Дабы отмстить Окиё-но Оокими и Масакадо, задумал он клевету и донёс в Государственный совет о мятеже. Такая весть всполошила всю столицу, напугала всех в городе.

Масакадо через дворцового чиновника Тадзи-но Махито Сукэмаса в двадцать пятый день третьего месяца второго года Тэнгё передал своему господину, Великому министру, бумагу с опровержением тех слухов, а министр получил её в двадцать восьмой день того же месяца.

Ещё Масакадо, собрав доклады правителей пяти земель – Хитати, Симоса, Симоцукэ, Мусаси и Кодзукэ – в доказательство, во второй день пятого месяца того же года представил ещё одно послание с опровержением обвинения в мятеже. А в начале шестого месяца Скэ-но Ёсиканэ-но асон слёг, и, приняв постриг, преставился. После этого некоторое время было тихо. Кроме того, между новым правителем земли Мусаси Кудара-но Садацурой и наместником Окиё-но Оокими согласия не было. Наместника к делам управы не допускали, и он подался в Симоцукэ в обиде на этот мир.

13. Мятежник Фудзивара-но Харуаки.

Исходя из прекрасных отзывов из разных земель, заслуги Масакадо признали при дворе. Осыпан он был высочайшими милостями, так что весть о том разошлась далеко за пределы ближних земель.

А жил в то время в земле Хитати Фудзивара-но Харуаки, и с приспешниками своими он своевольничал и притеснял народ. Во время жатвы отбирал весь урожай до последней охапки, даже и то, что должно было идти в казну. То и дело унижал и оскорблял он посланцев из земельной управы, а простых людей запугивал и обирал. Посмотреть на то, что творил он – куда там варварам и и ди[15], послушать о делах его – ни дать ни взять разбойник с большой дороги. Начальник управы земли Хитати, Фудзивара-но Корэтика асон, желая получить налоговое зерно, раз за разом писал ему послания, однако ж Харуаки только противился и отказывал, и в управе так и не появился. Отложившись от государя, всё больше он злобствовал; поступая своевольно, всё буйнее бесчинствовал в стране. Тогда начальник управы послал донесение в Государственный совет, и, следуя приказу, выступил на Харуаки, дабы его покарать. Тот же, захватив жену и детей, в спешке перебрался в уезд Тоёда земли Симоса, по дороге обобрав казённые запасы в уездах Намэката и Коти земли Хитати; количество же украденного указано в подневных записях правителей тех уездов. Писано тогда было в землю Симоса и к Масакадо, чтоб изловили Харуаки и переправили в Хитати. Однако же те ответили, что беглец скрылся, и желания разыскивать его не проявляли. Прослыл Харуаки заклятым врагом земли Хитати, и разбойником в своём уезде.

Грабил Харуаки проезжих на дорогах, и тем кормил семью. Отнимал у людей ценности, и тем платил своей дружине.

Масакадо всегда помогал обездоленным и благоволил несчастным. А тот Харуаки копил в душе змеиный яд, затаил в душе волчью злобу на правителя Корэтику. То думал скрытно зарезать его, а то хотел собрать войско и сразиться с ним. Посоветовался он об этом с Масакадо, и решили они объединиться. Стал Харуаки стягивать силы и готовиться к сражению, и вот все планы были составлены.

Записи о Масакадо ("Сёмонки")

1. Вступление

Говорят, что этот Масакадо был потомком в пятом колене государя Амэкуни Осихаруки Амэноситасиросимэсу, правившего из дворца Касивабара[1], и внуком принца Такамоти, потомка государя в третьем колене. Отец его – Тайра-но асон Ёсимоти[2] – был военачальником Охранного ведомства, что в земле Муцу, а помощник правителя земли Симоса – Тайра-но Ёсиканэ-но асон – приходился ему дядей, – впрочем, в 9-м году Энтё[3] между ними случилась размолвка из-за женщины[4], и отношения с ним испортились.

2. Масакадо выступает против Тасуку.

Урато Номото <>[5] Тасуку собрал войска и поджидал Масакадо. Издали виднелись его отряды с поднятыми ввысь значками, посвящёнными богам, с развёрнутыми стягами и бьющие в гонги. (Значки – вид оружия[6], при изготовлении используют звериный мех. Гонги – военные барабаны, в просторечии называемые фурицудзуми)

Тут уж не смог бы Масакадо отступить, если бы и хотел, а наступать ему тоже было не с руки. Однако же, укрепясь духом, двинул он войско, и воины скрестили клинки в сече. На его счастье подул попутный ветер, и стрелы, летя по ветру, метко поражали врага. Храбро сражались воины Тасуку, но были они разбиты. Многие полегли в этой битве, и лишь горстка осталась в живых.

В четвёртый день[7] преданы огню были все без остатка жилища врагов, от поместий предводителей войск Тасуку – Номото, Исида, Оогуси и Торики, – и до дворов простых воинов. Блуждали в дыму люди, что прятались в подожжённых домах, и не было им спасения, а кому удавалось выбежать из пожара – устрашённые стрелами, бросались назад в огонь и гибли в стенаниях. <> В единый миг в дым обратилось нажитое за тысячу лет. И более того, в трёх уездах – Цукуба, Макабэ и Ниибари – было сожжено дотла более пятисот дворов воинов Тасуку. О горе! Мужчины и женщины лежат в огне, подобно поленьям. Ценности все разграблены без остатка. В этих трёх мирах, что подобны горящему дому, у добра пять хозяев, и неизвестно, когда оно появится и когда пропадёт – уж не о таких ли случаях это сказано?

В тот день треск пожара был громче грохота грома. В тот час дым, покрывавший небо, был гуще, чем тучи. Храмы Горных царей, окутанные дымом, будто спрятались за скалами. Дома, обратившись в пепел, развеяны ветром. Плакали и стенали видевшие это чиновники и простые землепашцы. Воздыхали в печали, прослышав об этом, люди в далёких и близких землях – и знавшие погибших и незнакомые. Смерть от вражеских стрел внезапно разлучила отцов и детей, а тем, кто бежал, побросав щиты, суждено было расстаться с супругами.

3. Плач Садамори.

Садамори призвали в столицу по служебным делам, и весть о случившемся застала его в дороге. Подробности узнал он, уже прибыв в Киото.

Обдумал он то, что произошло. При нынешних обстоятельствах оказывается он сообщником чиновника Минамото-но Мамору и сыновей его[8]. Хоть и не приходилось ещё ему помогать Мамору военной силой, но всё равно оказался он связан с ним семейными узами. Дом почтенного батюшки его, Куники, уничтожен до основания, и сам он погиб. Когда слышал Садамори эти вести в далёкой столице, сердце его исполнялось печали. У имущества пять хозяев, и не о нём он печалился. Горестно было, что с отцом разлучила его смерть, и отправился тот к Жёлтому источнику, а оставшаяся в живых мать в одиночестве скитается по горам и долам. Проснувшись утром и услышав об этом, умывался он слезами, по вечерам, улёгшись, думал он об этом, и тоска жгла ему грудь.

Садамори, не в силах сдержать тоску по родным, подал ко двору прошение об отпуске и выехал в родные края. Прибыл он к воротам своего дома и искал средь пепла останки отца, разыскивал в горах мать. Хоть и досталась ему должность родителя, однако ещё сильнее испытал оттого горечь разлуки. А через некоторое время, расспрашивая людей, смог он найти тех, кто знал его супругу. Так удалось ему вновь соединиться с любимой женой.

Предаваясь печали, повязывали они чёрные волосы простой тканью, поверх траурных одежд подвязывались поясом из листьев осоки. Минула зима, пришла весна, и закончились наконец дни траура. Сменился год, и истёк срок, отпущенный для оплакивания родителя.

Садамори как следует обдумал, что ему делать, и решил, что Масакадо – не потомственный его враг, а вышло так лишь из-за связи его с родом Минамото. (Есть изречение – низкорождённые следуют за высокородными, и слабые прилепляются к сильным.) Садамори и так имеет должность выше, чем смел он надеяться. Надлежит вернуться в столицу и устремить все помыслы продвижению по службе. Помимо того, кто кроме сына позаботится о матери, потерявшей кормильца? Кто кроме него распорядится немногими полями и землями, что у них есть? Лучше всего будет жить с Масакадо в дружбе, он – в столице, Масакадо – в Восточных землях, подобно двум крыльям птицы. Так он и известил повсюду, что намерен жить в мире с Масакадо.

4. Ёсимаса в печали. Битва у деревни Кавава.

Ожидал Садамори встречи с Масакадо. И был тогда некий Тайра-но Ёсимаса, сын дяди Масакадо, Кадзуса-но скэ Такамоти-но Оокими,　рождённый от наложницы. Этот Ёсимаса и брат его, Скэ Ёсиканэ-но асон, были родичами прежнего чиновника управы земли Хитати Минамото-но Мамору. Мамору тогда оплакивал сыновей своих – Тасуку, Такаси и Сигэру, погубленных Масакадо. Скэ Ёсиканэ в то время находился в Кадзуса, и не было ему ведомо об этом деле. Ёсимаса же, пребывая в тоске по убитым родичам, блуждал по всей земле Хитати и искал убить Масакадо.

Безмерно опечален был Ёсимаса смертью родичей по браку, и сразу же забыл он о кровной связи с Масакадо. Вынашивал он планы сражений, горя желанием покарать Масакадо. Минамото-но Мамору, видя такую решительность Ёсимасы, посветлел лицом и обрадовался, хоть и неведом ещё был исход войны. И вот воины Ёсимасы, неся на спине щиты, двинулись в поход.

Масакадо, прослышав об этом, в двадцать первый день десятого месяца 5-го года Дзёхэй направился в деревню Кавава уезда Ниибари. Тут Ёсимаса, следуя своему плану, с боевым кличем бросился на врага, и сражались они, не жалея жизни. Однако же счастье было на стороне Масакадо, и он победил. От Ёсимасы же счастье отвернулось, и судилось ему испытать поражение. Убитых было более шестидесяти человек, а сколько бежало и скрылось – про то неведомо. И в двадцать второй день того же месяца Масакадо вернулся в свою вотчину.

Пришлось Ёсимасе и родичам и воинам его со стыдом скрыться в других землях, слава же Масакадо, само собой, возросла. Горечь поражения подобно облаку затмила сердца их, как будто быстрые ветры согнали над ними тучи. Однако же глубокий стыд поражения пробуждал в сердце Ёсимасы желание мести, и он обратился в послании с просьбой к своему старшему брату Скэ Ёсиканэ. В послании том говорилось: «Когда молния производит гром, помогают ей ветер и дождь. Лебедю и журавлю оба крыла помогают пронзать облака. Предлагаю объединить наши силы и усмирить мятеж Масакадо. Ежели преуспеем в этом, утихнут стенания в стране, и установится мир и среди знати, и средь простого люда!» На это Скэ Ёсиканэ-но асон отверз уста и промолвил: «В старину злые правители, случалось, совершали грех убийства родителей. Однако же в наши времена попускать, пусть и племяннику, никак невозможно. Наш брат верно говорит. И родич наш Мамору в последнее время немало натерпелся. А я, Ёсиканэ, стал как-никак главой их рода. Неужто не захочу я помочь? Спешно готовьте оружие и ждите!».

Ёсимаса воспрял духом, подобно дракону, которому дали воды, возрадовался, как Ли Лин, которому сохранили жизнь[9]. Прослышав об этом, пришли к нему воины его, излечив раны, полученные в недавних боях, и бежавшие с поля битвы собрали оружие и поспешили к нему.

5. Масакадо отпускает Ёсимасу.

Тем временем Скэ-но Ёсиканэ подготовил воинов и повёл войско. В двадцать шестой день шестого месяца шестого года Дзёхэй[10] выступили войска из земель Кадзуса и Симоса, и двинулись в землю Хитати подобно клубящимся облакам. Правители земель пытались остановить их, однако проскакали они через их земли, сославшись на то, что едут, дескать, навестить родичей. Местами избегали они проезжать через заставы, и по узкой дороге в уезде Муса края Кадзуса прошли в Кодзаки уезда Катори в земле Симоса, а оттуда морем переправились в бухту Эдзаки в уезде Сида, что в земле Хитати.

На рассвете следующего дня прибыли к поместью в Мимори, и Ёсимаса сразу же направился туда разузнать, что да как. А поскольку Садамори давно был знаком с Ёсиканэ, он встретился и с ним. Скэ-но Ёсиканэ сказал ему так: «Как я слышал, ты стакнулся с Масакадо. Какой же ты воин после этого! Для воина важнее всего его имя. Дело ли – подольститься к своему врагу, который забрал у тебя добра без счёта да родичей множество погубил? Надобно нынче соединить силы да покончить с этим!» От таких слов Садамори, хоть и не было поначалу у него таких мыслей, соединил силы с Ёсиканэ и выступил в землю Симоцукэ. Задрожала земля и полегла трава, когда войско колонной направилось в поход.

Масакадо же прослышал об этом, и чтобы выяснить, правда ли это, в двадцать шестой день десятого месяца того же года вышел на границу земли Симоцукэ, взяв с собой всего лишь немногим более сотни воинов. И вправду – врагов оказалось несколько тысяч. Посмотреть на них – не такой это враг, с которым стоило бы затевать сражение. Да и к тому же войско Ёсиканэ ещё не натружено походами, люди и кони сыты, доспехи и оружие в порядке. У Масакадо же после многих сражений доспехи пообносились и силы поистощились.

Враги, увидев такое дело, выставили щиты подобно ограде и потрясали мечами, грозясь изрубить в куски. Масакадо, пока враги ещё не приблизились, пустил вперёд пеших воинов и завязал битву. Застрелено было более восьмидесяти вражеских всадников. Ёсиканэ всполошился, воины начали отступать, прикрываясь щитами.

Когда Масакадо, нахлёстывая коня, с боевым кличем стал преследовать врагов, тем пришлось отступить в земельную управу.  Призадумался тут Масакадо. Хоть и заклятый враг ему Скэ-но Ёсиканэ, однако же и близкий родич, родная плоть и кости. А говорят, что связь по браку – как добрая черепичная крыша, а кровная связь – что камышовая кровля, того и гляди начнёт протекать. Ежели истребить их нынче, возропщут и далёкие, и близкие. Потому и задумал он отпустить Ёсиканэ, отвёл войска от западной стороны управы и выпустил его. Более тысячи воинов, бывших с Ёсиканэ, возрадовались, словно фазан, избежавший ястребиных когтей, или птица, вдруг выпущенная из клетки.

Весть о неудаче, постигшей Ёсиканэ, разлетелась по его землям и вошла в летописи тех земель.

А на другой день Масакадо вернулся в свою вотчину, и некоторое время ничего не происходило.

6. Масакадо вызывают в столицу.

Спустя некоторое время, в двадцать девятый день двенадцатого месяца прошедшего 5-го года Дзёхэй[11], по прошению Минамото-но Мамору, в прошлом исполнявшего должность дайдзё, вышел от Государственного совета приказ явиться упомянутому Мамору и преступникам – Тайра-но Масакадо, Маки и прочим. Приказ этот был доставлен в Хитати седьмого дня девятого месяца того же года. Придворный старшей степени высшего шестого ранга, начальник Левой внутренней дворцовой стражи Анахо-но Томоюки, по тому же делу разослал Удзика-но Томооки и прочих из родичей своих по разным пределам, в том числе в земли Хитати, Симоцукэ, Симоса.

Тем временем Масакадо пустился в путь раньше истца, в семнадцатый день десятого месяца того же года. Прибыв ко двору, обстоятельно изложил он подробности дела. На его счастье, по велению государя опросили его в судебном ведомстве, и хоть и непривычен он был к столичным порядкам, но по милости будд и богов кое-как всё наладилось. Что и говорить, снизошла на него и государева милость, и расположение чиновников. Вину его признали лёгкой и наказание было незначительным. Разошлась его воинская слава в центральных землях Кинай, и заговорили о нём в столице.

Пока Масакадо проводил дни в столице, вышел государев указ о смене названия годов правления. (В восьмом году Дзёхэй по случаю обряда совершеннолетия государя название годов сменили на Тэнгё. Потому так и написано.)[12] Сосна зеленеет тысячу лет, лотосовые нити сплелись для украшенного Десятью добродетелями. Великая амнистия облегчила бремя народа, наказания за Восемь преступлений были облегчены.

Масакадо овеял ветер государевой милости, в седьмой день четвёртого месяца седьмого года Тэнгё вину с него сняли. Улыбка радости расцвела, что весенний цветок, и в середине лета дозволено было ему вернуться домой. Подобно это было чувствам Янь Даня, отпущенного на родину, или Урасимы Таро, возвращающегося в родные пределы. (В «Жизнеописаниях» сказано, что в старину Янь Дань был пленён циньским императором и провёл у него долгие годы. В конце концов он попросил отпустить его в родные края. Циньский государь же изволил сказать: «Отпущу я тебя не раньше, чем появится ворона с белой головой и вырастут рога у лошади». Заплакал Янь Дань, и молил Небо – и появилась ворона с белой головой; припал к земле – и выросли рога у лошади. Удивился циньский государь, и отпустил его. А Урасима Таро, хоть и обретался в земле вечной радости, но всё равно захотел вернуться в родные пределы. Потому так и написано. Подробности же описаны в книгах о тех делах.) Как говорится, лошади тоскуют, когда ветер с севера, а птицы, грустя, садятся на южные ветви деревьев[13]. Что и говорить, уж тем более люди скучают по родной стороне. Так что в одиннадцатый день пятого месяца того же года Масакадо спешно отбыл из столицы в родную землю.

7. Тайра-но Ёсиканэ нападает на Масакадо.

Ещё не отдохнули от долгого пути ноги Масакадо, не прошло ещё и месяца или десятка дней, а не забывший об оскорблении Скэ-но Ёсиканэ замыслил отмстить за поражение. И за недавние годы скопил он невиданное доселе количество мечей и доспехов.

В шестой день восьмого месяца окружил он своими войсками границы земель Хитати и Симоса и занял переправу в Кокаи. На построении в тот день вознесли молитвы перед священными изображениями и установили их перед головным отрядом. (Священные изображения – это изваяния покойных Кадзуса-но скэ Такамоти и полководца земли Муцу Тайра-но Ёсимоти). После этого Ёсиканэ двинул отборные войска на Масакадо. Испытал Масакадо на себе гнев светлых богов, и не смог сражаться. Войск у него было мало, подготовиться к битве он не успел, так что пришлось им бежать, волоча щиты на спинах.

Скэ-но Ёсиканэ тогда сжёг дотла конюшни и крестьянские дома в уезде Тоёда земли Симоса. Днём в каждой доме странным образом осел пепел, хоть котлы для приготовления пищи были закрыты. Не было ночью дымов от крестьянских печей, лишь обгорелые, будто покрытые лаком столбы торчали там, где были дома. Подобно тучам заволок небо дым пожарищ, подобно звёздам рассыпаны были вокруг костры войска Ёсиканэ.

Таким образом в седьмой день этого месяца Масакадо, у которого отняли имя храброго полководца, поспешно скрылся с горькой обидой в душе. Масакадо хотел, чтобы его воинское имя гремело в веках, и за день-два он изменил планы, заготовил копий и щитов до трёхсот семидесяти, усилил войско и в семнадцатый день того же месяца в ожидании врага укрепился на дороге Хорикоси деревни Симооката уезда Тоёда. В ожидаемом времени вражеское войско надвинулось, как тучи, вселяя в сердца страх, как грохот грома.

Однако же в этот день Масакадо внезапно скрутила боль в ногах, да так, что в голове всё помутилось. И не успели даже начать сражение, как войска, бывшие с ним, рассыпались в беспорядке, подобно палочкам для гадания. Враги пожгли уцелевшие дома и уничтожили урожай во всём уезде, убивали людей и скотину. «Там, где обитала тысяча человек, ныне увяли деревья и травы» – воистину о таких случаях это сказано.

После этого Масакадо, которого ещё мучили боли, скрылся в бухте Асидзу уезда Сасима вместе с женой и детьми. Чтобы избежать случайностей войны, жену с детьми он отправил с кораблём в бухту Хирокава, а сам подался на побережье Мусуэ, окружённое горами. Прошёл день-два, и в восемнадцатый день распустил он войско. А в девятнадцатый день Ёсиканэ отправился в землю Кадзуса через Сасима.

В тот же день по донесению лазутчиков, бывших на корабле, на котором была жена Масакадо, корабль был обнаружен и захвачен. Враги захватили более трёх тысяч штук разного добра на семи-восьми кораблях, и схватили жену и детей Масакадо. И в двадцатый день отправились в Кадзуса.

Немало обижен и раздосадован был Масакадо, у которого отняли жену. Она же, хоть и осталась в живых, но будто бы дух отлетел от неё. Уж пыталась она забыть о причинённых ей несправедливостях хотя бы во сне, но и сон не шёл к ней, непривычной к дальним дорогам.

Жена Масакадо была верной супругой, и хотелось ей покончить с собой, как той, что последовала за Хань Пином. Муж стремился к ней, как ханьский государь, вопрошающий семью Ян[14]. И пока думали они о воссоединении, прошло неколько десятков дней. Постоянно тосковали они  в мыслях друг о друге, но встретиться не могли.

А некоторое время спустя, в десятый день девятого месяца братья её, сговорившись, тайно увезли её назад в уезд Тоёда. Так рассталась она с кровной роднёй и соединилась с домом мужа своего. Подобно той жене с востока от реки Ляохэ, последовавшей за мужем, уничтожившим царство её отца, жена Масакадо покинула родню и бежала назад в дом своего мужа[15].

12 Июня 1873 Едо

Многоуважаемый Осип Антонович! Как я благодарен Вам за письмецо Ваше от 25 Марта, только что полученное мною! Сам-то все время собираюсь писать Вам, да вот поди ж ты! Недостатком-то времени уж никак нельзя отговориться в такой промежуток времени. Ох, вины на моей голове накопилось столько, что не знаю, как и быть! Но только в том безвинно виноват, что, будучи в России, не побыл у Вас. Мне самому страстно хотелось быть в Мае! Да Вы знаете течение дел по нашим присутственным местам: коли уж зачали, то то тянуть, Бог весть когда кончать, а от дела не отпускают. Оно, правда, и я-то, по неопытности, не знал всего, что теперь знаю; можно было временем распорядиться иначе и выгадать многое; а то, представьте, я даже у отца родного, во всю бытность в России, пробыл всего четыре дня, и то в два приема: поздравствовался двумя днями и попрощался двумя. К Вам мне не менее хотелось, чем к отцу, и все-то собирался, но кончилось тем, что не виделся с Вами; уже как я-то сержусь на себя и на обстоятельства за это! Что будешь делать! Об Японии писать нужно-бы много, да на этот раз действительно нет времени; притом же из оффициальных бумаг в Петербурге и от посланников Вы, наверно, узнали все главное. Скажу на этот раз кое-что о Миссии. Дело Миссии, слава Богу, понемногу идет: в Хакодате уже до 2хсот японских прихожан; я здесь крестил человек около 50ти; да в Сендае верующих свыше 300. К несчастью, там еще нельзя быть нам, чтоб преподать крещение. В Хакодате много помогает делу Миссии благолепие тамошней церкви; а им мы обязаны Вам. Да наградит Вас Бог! Иконы все, о которых Вы так много хлопотали, пришли благополучно, – ни одной попорченной. В запрошлом году я заново отделал церковь, т.е. побелил тем же способом, который употребили да и изобрели Вы, – чрез накладывание белил и полировку ватой; прибавил кое-где золченых рейков(?), которые остались от Вас же (Вы тогда выписывали чрез Дюса), затем развесил все иконы. Можете представить, как хорошо вышло! Просто загляденье! Недаром Преосвященный Вениамин Камчатский, посетивший в прошлом году Миссию, рапортовал, что во всей его эпархии лучше Хакодатской церкви только один кафедральный собор. Иконы Карзалина особенно хороши; поступил я с ними совершенно так, как Вы велели выписал из Шанхая прекрасные стекла, и поставил иконы за стекла, так что стекла не касаются их и проч. Праздничные иконы тоже развешены по стенам. Когда открылось богослужение, после уборки церкви, то за каждым звоном народу – смотреть церковь – полна церковь: катихизаторам то-то работы обьяснять иконы, да обьяснять их все – значит дать довольно ясное понятие о всем христианстве: сколько людей из слышавших это обьяснение уже теперь христиане! И сколько еще впереди будет – благодаря Вашим иконам и Вашей церкви. За Вас ведь в Хакодатской церкви молятся и вечно будут молиться, как за ктитора. Только вот что: консульство из Хакодате переводится; я бьюсь, чтобы не потревожили как-нибудь и церковь, а это будет до слез жаль! Об этом еще речи ни у кого нет, и этого, по всей вероятности, никогда не случится. Но на всякий случай мне кажется, лучше всего сделать вот что: Вы ведь трудились для Хакодатской церкви, так Вы имеете и право изьявить Вашу волю, чтоб иконы и крест (Полик. Тихоныча) оставались навсегда в Хакодатск. церкви. Будьте добры написать задним числом (от 6 Июля 1867 года, – от этого числа Ваше письмо, извещавшее о поставке икон) ко мне документ, что иконы и крест должны навсегда остаться именно в Хакод. церкви и не быть переведены никуда, пока церковь существует, будет ли она консульской или со временем сделается миссионерскою. Только ради Бога – пусть это между нами. Документ этот теперь не нужен и не предвидится его нужды: я здесь в лучших отношениях со всеми, но что как. А. Николай Прошу Вас заочно познакомить с Вашею супругою и засвидетельствовать ей мое глубокое почтение. Адрес: Jokohama (Japan) Rcvd NNickolas, Russian Missionary Care of A<нрзб> Heard and Co. Позвольте хоть здесь расписаться: Искренно, от всей души, преданный Вам Архимандрит Николай.

29 Июля 1867 Хакодате

30 Сент. 1866

2 Мая 1866 Хакодате

Многоуважаемый Осип Антонович!

Помню Ваше завещание: не ждать от Вас писем, исключая случаев необходимости; знаю и Ваш характер, действительно, неподатливый на письма, но тем не менее, вместе с другими Вашими друзьями здесь, с  нетерпением ожидаю уведомления от Вас: как Вы приехали в Петербург и как устроились там? – А между тем вот кое-что из Хакодатской хроники. Вы помните, как Mrs Blackston преследовала бедного Whitely? Так же точно стал преследовать его и ненавидеть и сам Blackston, после уезда своей жены; причина была в дружбе Вайтли с врагом Blackston-а – Вайсом, который снабжал Вайтли деньгами и вообще питал к нему большое, по-видимому, расположение. Когда же однажды Blackston уехал в горы, а его возлюбленная Anie (помните, над безобразием которой мы, бывало, потешались) хотела оставить Вайтли полуголодным, когда последний не выдержал, дал ей хорошего kick, а она тотчас с плачем ускакала к Blackston-у в горы жаловаться на Вайтли, – бедный Вайтли пал жертвой своей неблагоразумной отваги: он сам был kicked out из блекстонского дома. Русское консульство приняло его: доктор предложил ему комнату, Бюцов – стол, я – сигары.

Между тем ещё в Июле Вайс, наш доктор. Howell, Вайтли и ещё один незнакомый Вам англичанин поехали в Айнские деревни и вырыли из могил 5 айнских черепов, по черепу на брата; но Howell пожадничал, взял себе два черепа и Вайтли не досталось ни одного; натурально, что у него было желание приобрести и на свою долю эту редкость; и вот, прежде чем перейти в русское консульство, когда он оставил дом Блекстона, он поселился в аглицком office, свёл короткую дружбу с <нрзб> и с ними, в числе троих, отправился добывать черепа; разрывая могилы, они не взяли никаких предосторожностей, так что их видели Японцы во время самой операции; да и захватили они не по черепу на брата, а 13 черепов и 5 трупов. Не успели они вернуться в Хакодате, как Губернатору уже стало известно их дело. В городе родилось подозрение, что Ганс и Дюс (оба враги Вайса) донесли губернатору, чтоб насолить Вайсу. Губернатор поднял дело; виновные было отказывались от всего, но когда ночью захвачен был из русского госпиталя слуга, бывший вместе с виновными и скрывавшийся потом в госпитале, под видом больного, и когда стало известно, что его пытают, а потом отрубят голову, то виновные, имея <нрзб> в виду, что им не ускользнуть <нрзб> так как губернатор <нрзб> дело передать на суд министра, с жалобой, что Вайс <нрзб>, что он без крайних причин отказывается слушать свидетелей – очевидцев, которых губернатор <нрзб>, сознались, что они вырыли 13 черепов, которые и готовы возвратить, вырыли также 5 трупов, но бросили их потом в море из-за запаху (что хотя на суде было принято за факт, но, между нами, неправда: эти 5 субъектов, кажется, отправлены в Шанхай). 13 черепов возвращены губернатору, а 3 виновных сидят в тюрьме с 1го Января нашего 1866г; Вайтли присудили к годовому тюремному заключению, а другие два к 13-тимесячному, все с тяжёлой работой. Жаль бедного Вайтли! И у Блекстона родилось опять чувство к нему: на <нрзб>по его хлопотам были тут митинги и <нрзб> petition к Английскому Министру об облегчении наказания. Завтра Вайтли с другими 2мя везут в Ёкохаму, в тюрьму. Вайс тоже завтра уезжает: на место его уже приехал консулом Sosner(?). Вайса прежде назначили консулом в Нагасаки, но кажется, не быть ему там: Министр на него сердит за скверное ведение айнского дела. Министр прислал для Айнов 1000 бу, но Губернатор не берёт, говорит, что «вот айнские головы, а <нрзб> ».

Из приятных Хакодатских событий стоит упомянуть разве то, что однажды Портер дал оплеуху Дюсу, за то, что последний утверждал, будто Портер «не имеет права осматривать суда, т.е. что у него нет диплома на то».

Дюс купил у Флетчера сквер, что под аглицким консульством и строится. Вы, верно, знаете, что компания Линза лопнула, всё продано с молотка и Дюс теперь купец – сам по себе.

М-м Флетчер не только выздоровела в Англии, но и родила. Третьего дня М-м Винке родила другаго сына.

Гансы живут по-прежнему. Не доказано, что старик Ганс с Дюсом показали на Вайтли и пр. Я иногда хожу к М-м Ганс, дать ей мат, причём мы обыкновенно вспоминаем Вас.

Д<нрзб> тоже скоро закрывает контору в Хакодате и Howell уедет. Новых лиц в Хакодате не прибыло, а старые разъезжаются: скоро также уедут Роберт, <нрзб>. В рус. консульстве всё по-старому  и тихо(?). Костерев <нрзб> смирно, не ссорится, не даёт балов, его как будто и нет в Хакодате. Кар. Густав. откармливает своих дочек. Перелешин выздоравливает <нрзб>.

В моём прежнем доме живёт Бюцов, а я в госпитале; стол мы с доктором имеем у консула.  – Доктор тоже весь в долгах и всё грозится написать отчёт, которым надеется затмить <нрзб>, но едва ли напишет – ленив. Недавно консула взяли на Варяге в Ёкохаму; Костерев, доктор и С<нрзб> были с ним. Церковь моя в порядке: прошлым летом вся снаружи окрашена, кресты позолочены; ждём мы только икон от Вас. Жду я также, осип Антонович, книги, о которых писал прежде: Грамматику Иванова, Лексикон, <нрзб> . На деньги, которые будут употреблены Вами на покупку книг и которые я здесь получу, я вышлю Вам чего хотите. Я уже приготовил Вам карту, которую Вы искали, - великолепная, издание кайсее<нрзб>, стоит 16 бу; ещё списана для Вас книга законов; ещё Сига посылает Вам какие-то книги о чинах(?); с первой почтой весной всё это я вышлю через Николаевск. Карта Ваша <нрзб> получена мною из Эдо, - я уверен, Вы будете довольны ею. Сига ещё сидит под арестом. Зимой были тут и балы, но меньше, чем в былое время. М-м Райс порхает бабочкой; я, впрочем, не бываю на балах и обедах <нрзб>

Евгений писал мне,  <нрзб>

Войны в Японии ещё нет <нрзб>

Преданный Вам И. Николай                                                                        26 Февраля                                                                                                    

1866 г.

Многоуважаемый Осип Антонович!

За уголь деньги Дюсу платить не нужно. <нрзб> уже покончены, — за уголь не потребовали, стало быть не следовало платить; верно, было уплачено, а Дюс что-нибудь напутал. Сегодня он окончательно мне сказал, что дело это кончено, а есть у него за Вами кой-какие частные небольшие долги, – он и сам ещё не знает, сколько именно, ‑ это я уплачу.

А вот с другим-то долгом, о котором документы тут же препровождаются к Вам, – как быть? Меня Цивильков просил написать Вам, что мнение Губернатора такое, что Вы не обязаны платить: отчего кредиторы не <нрзб>, пока Вы были в Хакодате? Кто же не знал, что Вы уезжаете? Наверное, этот кредитор мошенник, желающий получить с Вас в другой раз. Да и можно ли теперь, после пожара, испепелившего множество документов, доказать что он мошенник? Он знает это, разумеется: Вам на глаза не показывался, потому более, что Вы припомните и прогоните его ни с чем. А теперь вот вздумал представлять расписки, которые вероятно, Вы не раз забывали брать у них – мошенников. Он ещё взвалил на Вас долг, гораздо больший, чем по расписке, да об этом едва ли нужно и говорить, – конечно, Вы не обратите на него внимание, и Губернатор сказал, что это – верно. Вы не в какой случай не станете платить. Вообще, мнение Губернатора, что Вы имеете право не платить и японец не может жаловаться на Вас, потому – зачем скрывался, пока Вы были в Хакодате, а просил лишь Цивилькова написать Вам и отдать на Ваше усмотрение. Если Вы решите платить этот долг (быть может, припомните, что Японцу действительно не уплачено), то как быть? Мне выплатить? Только я сказал(?) – не могу уплатить, – это сумма крупная, а у меня много ещё в долгах.

Буду ли я платить, ещё неизвестно, а между тем, Осип Антонович, будьте отцем родным – заплатите за меня, я могу выслать Вам потом или книгами или деньгами. Просят очень купить следующие книги:

1., 2 наших лексикона; 2., Навигацию; 3., Горное инженерство; 4., Артиллерию; 5., руководство по штурманству; 6., Географию; 7., Физику. Ещё в первом письме я писал Вам о лексиконе Дейора(?) с Русского и о Грамматике Иванова, ‑ и то очень нужно, да ещё вообще ‑ какие-нибудь школьные учебники – по Всеобщей истории и по Арифметике. Всё это в совокупности будет стоить верно очень много, да что делать! Деньги, говорят, после, и деньги верные, потому что эти книги для школы Сендайского князя; если нельзя будет купить эти книги, то напишите, по крайней мере, приблизительную цену их, я тогда деньги вперёд потребую и вышлю.

5го Сент. ученики в Россию поехали на Богатыре – до самого Кронштадта. Они в России будут больше всего под Вашим влиянием; я дал им рекомендательные письма к некоторым из наших духовных; пожалуйста, сделайте, чтобы они не пренебрегли этими знакомствами; если не обратить, то хотя бы расположить их к христианству, – и это бы дало важные шансы нам в Японии.

Сига-то сознался, в Эдо прокутил <нрзб>, в Ёсивара* <нрзб> и он до сих пор ещё под арестом, – дело об нём в Тородзиу, быть может, его лишат чинов, а то так и брюха.

30 Августа ураган у нас свалил крест и будку с колоколом, повредил крышу и дома все, а главное – спалил весь сад: всё желто и голо – как в саду, так и везде – на открытых местах. У Мацмая и Эсаси только потонуло 150 джонок. В Японии готовится голод; рис – 9 бу мешок; <нрзб> – причина неурожая риса. Вчера в Хакодате <нрзб> Мациката отданы приказы, чтоб с этого времени ели не кашу, а похлёбку рисовую, пот.ч. из Цунгару и Нанибу рису не выпускают, и в Хакодате дефицит 70 т. мешков.

Тайкун с 120 т. армией пошёл на Цёосиу, но остановился в Оосака и неизвестно, что будет. В Ооми его чуть не убили заговорщики.

Тютцов на днях приехал и стоит у меня; кажется, хороший малый.

Костерев перессорился, кроме меня, Тютцова и кое-кого, со всеми в Хакодате. Была сильная перепалка! На него кто-то распустил, что он обругал всех купцов здесь ворами и мошенниками, а консулов – ослами. С ним перестали кланяться. Он разыскивает – кто распустил. Суды были, узнал он, кто, но в продолжение дела – ещё больше разошёлся с обществом. Указали на Тимродта и Залесского, Костерев официально потребовал Богатырь сюда; кстати, Богатырь сам пришёл, – он у Адмирала просил – Коништского(?); – которое кончилось ничем, и он более чем когда-нибудь с носом, – ждёт не дождётся времени уехать в Россию. Всё дело предыдущее он вёл так, что «оскорбили всю Россию, оклеветав его, т.к. он официальное лицо».

M-me Блекстон уехала отсюда в страшном горе. Какова Anie-то? Хотя и безобразная! <нрзб> Тут из-за неё все истории.<нрзб> M-me Бл[екстон] приревновала её к мужу и выгнала из дому, <нрзб> на неё с этого времени; в тот же вечер, как уехала она, Anie явилась в дом Блекстона и живёт.

Mm Rice сама пишет Вам. Вайс переведен в Нагасаки консулом, <нрзб>

Новый сад мы сделали очень порядочный. Церковь – в <нрзб> А иконы? Не забудьте, пожалуйста.

Док. Залесский остаётся ещё на год; приехал хороший женатый фельдшер. Америка пришла лишь 1-го Сентября и сегодня уходит.<нрзб>

Хакодате                                             С глубоким уважением, <нрзб>

1865, Сент. 11                                                Иеромонах Николай

Письма Николая (Касаткина) бывшему русскому консулу в Японии И.А. Гошкевичу

Письма Николая (Касаткина) бывшему русскому консулу в Японии Гошкевичу
И.А. Подготовил к публикации В.А. ОНИЩЕНКО //  ИЗВЕСТИЯ ВОСТОЧНОГО
ИНСТИТУТА  Дальневосточного государственного университета.  № 14.
Владивосток,  2007 г. С.294-311

Николай (Касаткин) (1836-1912) прибыл в г. Хакодате (Хоккайдо) в качестве священника церкви Воскресения при русском консульстве в июне 1861 года, где активно занимался миссионерской деятельностью, основал первые в Японии православные общины, преподавал в школе при консульстве и изучал историю Японии и японский язык.

Письма[1] его к бывшему русскому консулу в Японии Иосифу Антоновичу Гошкевичу (1814-1875) относятся к начальному периоду просветительской и миссионерской деятельности Николая и датированы 1865-73 гг. В письмах нашли отражение как разные стороны жизни и деятельности Николая (оформление церкви, устройство школы, изучение Николаем японского языка), так и картины быта сотрудников консульства, межличностные отношения иностранцев, пребывавших в Хакодате и многое другое.

Жизнь и деятельность Николая Японского достаточно подробно освещена в работе Г.Д. Ивановой[2]; для знакомства же с Николаем как историком можно рекомендовать ознакомиться с его очерком «Сёгуны и микадо»[3] – первым на Западе действительно историческим трудом по истории системы управления японского государства, базирующимся на личном знакомстве с японскими  источниками.

 Публикуемые впервые письма являются ценным источником по истории начального периода русско-японских отношений, истории православного миссионерства на Дальнем Востоке и отражают состояние японского общества конца 60-х – начала 70-х гг. XIX века, т.е. в переломный период японской истории – во время т.н. революции Мэйдзи, повлёкшей за собой кардинальные изменения как во внешней и внутренней политике, так и в экономике и социальной жизни страны. И автор публикуемых писем – Святой Равноапостольный Николай Японский – был активным участником этих изменений, много сделавшим для дела взаимопонимания двух культур  – японской и русской.

Расшифровку писем затрудняет тот факт, что Николай писал о людях и событиях, известных ему и адресату, в то время как исследователь выведен из этого информационного поля; кроме того, он иногда использует японские слова, относящиеся к реалиям XIX века, в русской транслитерации, и это, учитывая неразборчивость почерка Николая, в некоторых случаях не позволяет расшифровать слово.

В данной публикации нами сохранены оригинальная пунктуация и сокращения, использовавшиеся Николаем. Слова, вызывающие сомнения в правильности их прочтения, отмечены значком (?), и  <нрзб> – в случаях, когда слово не удалось прочитать.

25. Рассказ пленного о потерях мятежников.

В седьмой день того же месяца уничтожили заставу и двинулись в деревню Сиратори уезда Идзава. Взяли приступом крепости Ооасауно и Сэхара, захватив одного из мятежников в плен. Он рассказывал:

– В сражениях командиров полегло десять человек. Среди них – Тайра-но Такатада, Кон-но Моромити, Абэ-но Токито, Абэ-но Садаюки, Кон-но Ёриката, все – родичи Садатоо и Мунэтоо, и все – отважные и могучие воины.

26. Взятие крепости Ториуми. Ёриёси благодарит Такэнори.

В одиннадцатый день того же месяца с первыми петухами двинулись на Ториуми. До крепости было около десяти ри. Мунэтоо и Цунэкиё оставили укрепления ещё до прихода государевых войск и засели в крепости Куриягава.

Ёриёси, заняв Ториуми, дал воинам отдохнуть. В одном доме нашли с десяток бутылей доброго сакэ. Воины наперебой рвались его пить, но Ёриёси утихомирил их, сказав:

– Наверняка мятежники хотят ослабить нас, подсунув отравленное сакэ.

Однако же один-два человека из челядинцев попробовали пить, и с ними ничего не случилось. Тогда и все остальные с криками «Бандзай!» принялись пить сакэ.

Военачальник сказал Такэнори:

– Много лет мы слышали о крепости Ториуми, а видеть – не видели. Нынче, благодаря твоей верности, смогли мы занять её. Вот теперь я доволен.

Отвечал на то Такэнори:

– Мы всего лишь исполняли долг перед государем. Моют нам голову дожди, причёсывает ветер, и вши с гнидами гнездятся под панцирем. На государевой службе мы уж более десяти лет. Небо и Земля помогали вам исполнять долг перед государем, воинов воодушевляли ваши устремления. Благодаря этому вам удалось погнать мятежников, как прорывается вода через разрушенную плотину. Я же, ничтожный слуга, всего лишь следовал за вами, погоняя коня плетью. Никаких особых заслуг за мной нет. Смотрю на господина и вижу, что седые волосы ваши наполовину почернели. Взять бы крепость Куриягава, да заполучить голову Садатоо, станут они совсем чёрными, и пройдёт худоба, обретённая в походах.

Военачальник на то говорил:

– Ты привёл своих сыновей и родичей с большим войском, сам, надев доспехи и с мечом в руке, бился под стрелами и камнями, прорывался через ряды противника и уничтожал крепости, словно валун, катящийся под гору. Благодаря такой преданности смог я исполнить свой долг перед государем. Не стоит преуменьшать свои заслуги. И за то, что волосы мои опять чернеют, премного тобой доволен.

Такэнори с благодарностью склонился перед военачальником.

После этого взяли крепость Куросавадзири, что в уезде Вага, где скрывался Абэ-но Масатоо. Убито мятежников было тридцать два человека, а сколько было ранено и бежало – про то неведомо.

Далее были захвачены и разрушены крепости в Цурухаги и Хиёдори.

27. Сожжение крепостей Куриягава и Убадо.

В четырнадцатый день той же луны направились к крепости Куриягава.

В час Петуха[1] достигли крепостей Куриягава и Убадо. Остановились в семи-восьми тё. Подобно крыльям птицы охватили войска крепости, и до рассвета стояли вокруг. С запада и севера окружала эти крепости большая топь, а с юга и востока высились речные берега. Высотой они были в три дзё[2], и не было дороги или тропы, чтобы взобраться. Крепость, построенную в таком месте, взять сложно. Наверху в крепости были устроены вышки и стены, и обороняли их сильные воины. Между рекой и крепостью были устроены рвы, на дне в них врыты острия, а на верху земляной стены уложены железные пластины с шипами. Кто вдали – тех поражали стрелы больших луков, кто вблизи – на тех сбрасывали камни. Кому бы удалось добраться под самую крепость – на тех бы лили кипяток и рубили мечами.

Когда государево войско подошло к крепости, воины на вышках в крепости кричали: «А ну-ка, подходите!». И несколько десятков юных дев поднялись на стены и принялись петь. Военачальник был этим немало рассержен.

В час Зайца[3] шестнадцатого дня пошли на приступ. Копья из больших луков летели вокруг, стрелы и камни сыпались дождём. Крепость держалась стойко, и взять её всё не удавалось. В государевом войске полегло несколько сот воинов.

В час Овцы[4] семнадцатого дня военачальник призвал воинов и приказал:

– Разломайте несколько домов в деревне и завалите рвы под крепостью. И накосите травы, свалите под обрывом.

Тут же в мгновение ока разломали, принесли, накосили, притащили целую гору дров и травы.

Военачальник спешился, совершил поклон в сторону императорского дворца, и молил так:

– В старину, когда сильна была добродетель ханьских императоров, по слову верного Гэнь Гона из источника забила вода. Ныне же да поднимется великий ветер во славу императорского дома, во исполнение долга старого вассала! Преклоняюсь и молю вас, Три опоры храма Хатиман, – поднимите ветер и сожгите эту крепость!

Тут же зажёг огонь, нарёк его именем «Божественное пламя» и бросил в доски и траву. В это время появился голубь и пролетел над войсками. Военачальник совершил двойной поклон. Поднялся сильный ветер, и пламя взметнулось к небесам. Стрелы, пущенные ранее государевым войском, торчали из стен укреплений и вышек, так что те были подобны соломенной накидке, которой укрываются в дождь. Пламя, раздуваемое ветром, дошло до оперения стрел и в один миг охватило вышки, стены и постройки. Закричали и заплакали несколько тысяч мужчин и женщин, находившихся в крепости. Мятежники в панике побежали, и кто бросался в омут, а кто принимал смерть от собственного меча. Государевы войска перешли реку и напали. В это время несколько сот мятежников, обуреваемые жаждой смерти, надев доспехи и потрясая мечами, бросились на прорыв, не страшась собственной гибели и не рассчитывая остаться в живых. Многие были убиты и ранены в государевом войске. Такэнори передал своим воинам: «Откройте им проход и выпустите!». Проход был открыт. Мятежники, не чаявшие остаться в живых, прекратили сражаться и бросились бежать. Тогда государево войско атаковало их с флангов, и все они были перебиты.

28. Пленение и казнь Цунэкиё.

Тогда был захвачен в плен Цунэкиё. Призвал его военачальник и ругал, говоря:

– Многие поколения твоих предков служили государю. И несмотря на это, много лет ты изменял государю, забыл о благодеяниях своих господ. Отвернулся от добродетели и творил низкие дела. Что же, каково тебе с твоей «белой печатью»?.

 Цунэкиё склонил голову и ничего не нашёлся ответить. Военачальник очень на него злился и отпилил ему голову тупым мечом, дабы продлить мучения Цунэкиё.

29. Пленение и казнь Садатоо.

Садатоо с мечом в руке рубился с государевыми воинами, но его достали пикой. Положили его на большой щит, и шестеро воинов отнесли его к военачальнику. Росту в нём было шесть сяку, а в обхвате он был семь сяку и четыре суна[5]. Лицом пригож, тело – пухлое и белое. Военачальник принялся допрашивать его по делу о мятеже, и Садатоо умер, не опустив лица.

Кроме того, был зарублен его младший брат Сигэтоо (прозывали его Китаура-но Рокуро). Одному лишь Мунэтоо удалось пробраться через глубокую топь и скрыться.

30. Казнь Тиё Доси, сына Садатоо.

Старшему сыну Садатоо было тринадцать лет. Звали его Тиё Доси. Лицом он был необычайно хорош. Надев доспехи, храбро сражался он вне стен крепости. Смел он был и отважен, подобно предкам своим, Ёритоки и Садатоо. Военачальник из жалости хотел пощадить его, но Такэнори сказал: «Военачальник, малое благодеяние может обернуться большой бедой!» Военачальник согласился с ним и приказал зарубить Тиё Доси. (Сам же Садатоо погиб в возрасте тридцати четырёх лет).

31. Военачальник отдаёт воинам женщин противника. Жена Норитоо бросается в воду.

В крепости оставалось несколько десятков женщин, разодетых в шелка, как говорится – в парче и нефрите. Стенали и плакали они в дыму пожара. Их вытащили из крепости и раздали отличившимся воинам.

Только жена Норитоо, когда крепость пала, держа на руках трёхлетнего сына, сказала мужу:

– Ты вот-вот погибнешь. Я не смогу прожить без тебя. Уж лучше мне умереть первой!

И прижав к груди сына, бросилась она в глубокий омут. Её можно назвать поистине верной женой!

32. Родичи Садатоо сдаются.

Вскорости после этого сдались Абэ-но Тамэмото, приходившийся дядей Садатоо (звали его Акамура-но Сукэ), и младший брат Садатоо, Иэто. И ещё через несколько дней пришли с повинной девять родичей Мунэтоо.

33. В докладе о положении дел в провинции от семнадцатого дня двенадцатого месяца Ёриёси сообщает о победе государевых войск.

В семнадцатый день двенадцатого месяца того же года Ёриёси писал в докладе:

«Казнённых либо пленённых мятежников – Абэ-но Садатоо, Абэ-но Сигэтоо, Фудзивара-но Цунэкиё, Тайра-но Такатада, Фудзивара-но Сигэхиса, Мононобэ-но Корэмаса, Фудзивара-но Цунэмицу, Фудзивара-но Масацуна, Фудзивара-но Масамото. Пришли с повинной Абэ-но Мунэтоо, его младшие братья Иэто и Норитоо (приняли постриг и явились с повинной), Абэ-но Тамэмото, Кон-но Тамэюки, Кон-но Нориюки, Кон-но Цунэнага, Фудзивара-но Наритика, Фудзивара-но Ёрихиса и Фудзивара-но Тоохиса. Более родичей Садатоо не осталось. Только один Масатоо ещё нигде не объявился.»

34. Масатоо является с повинной.

Инок Рёсё бежал в край Дэва, но был изловлен правителем той земли, Минамото-но Тадаёри.

Масатоо вначале скрылся в краю Дэва у сына Мицуёри, которого звали Ооторияма-но Таро Ёритоо. После же, узнав, что все его родичи сдались, тоже пришёл с повинной.

35. Такэнори испытывает искусство стрельбы Ёсииэ.

Во время сражения, когда Ёсииэ стрелял по латникам неприятеля, с каждым щелчком тетивы воин противника падал, сражённый. На следующий день Такэнори попросил Ёсииэ:

– Почтенно испрашиваю позволения взглянуть, как вы стреляете.

Ёсииэ отвечал:

– Хорошо.

Тогда Такэнори взял три доспеха, наложил один на другой и повесил на ветку дерева. Ёсииэ за выстрел пробивал все три. Такэнори немало восхитился и говорил:

– Вы, не иначе, воплощение божества. Такое дело не под силу простому смертному!

Само собой, что такое дело вызвало восхищение воина.

Младший брат Ёсииэ, Ёсицуна, также был храбрец и мастер стрельбы на скаку.

36. Головы Абэ на улицах столицы.

В шестнадцатый день второго месяца шестого года Кохэй головы Садатоо, Цунэкиё и Сигэтоо были доставлены ко двору. Люди столицы радовались зрелищу. Повозки едва не сталкивались, люди теснили друг друга локтями.

Перед тем, как войти в столицу, в уезде Кога в земле Ауми, посланец, вёзший головы, распорядился окрыть коробки с головами, достать их, помыть и причесать. Несли головы носильщики из прислуги Садатоо. Они пожаловались, что нет гребней, чтобы расчесать волосы на головах их господ. Тогда посланец сказал: «У вас есть свои, которыми вы расчёсываетесь. Вот ими и расчешите!». Носильщики расчесывали головы, проливая слёзы и горюя: «Господа наши, когда вы были живы, смотрели мы на вас с благоговением, как на небожителей. Думали ли мы, что нашими грязными гребнями будем причёсывать вас!». Стенали они не скрываясь. Те, кто видели это, пролили слёзы. Хоть и простые носильщики, а им тоже знакомо чувство преданности господину!

37. Ёриёси награждают за воинские заслуги.

В двадцать пятый день того же месяца при дворе, во время церемонии назначения на должность и раздачи наград, Ёриёси-но асон был пожалован младшей степенью высшего четвёртого ранга и назначен правителем земли Иё. Старшему сыну его, Ёсииэ, пожаловали младшую степень низшего пятого ранга и должность правителя земли Дэва. Второму сыну, Ёсицуне, – должность Начальника гвардии левой стороны. Такэнори был пожалован младшей степенью низшего пятого ранга и наделён должностью Военачальника Охранного ведомства. Посланцу, привёзшему головы, Фудзивара-но Суэтоси – должность Третьего Правого конюшего. Мононобэ-но Нагаёри назначен на должность четвёртого помощника правителя земли Муцу. Заслуги были вознаграждены, и Поднебесная восславила героев.

38. О заслугах военачальника Ёриёси.

Даже в Китае не могли совладать с варварами жун и ди, когда те восставали. Потому и Гао Цзу, пытавшийся окружить Пинчэн, не добился успеха, а государыне Люй пришлось стерпеть оскорбление[6]. И в нашем государстве, хоть в старину многократно и посылали большое войско, и изводили на то много государственного добра, однако решающую победу одержать не могли. Сакамонотэ Морэмаро, посланный усмирить эмиси, подчинил все Шесть уездов и прославил своё имя на десять тысяч поколений. Он был редкостный военачальник, истинное воплощение божества Бисямон[7]. После того вот уже более двухсот лет смелые полководцы одерживали победы одним походом, и мудрые вассалы подчиняли варваров, используя шесть способов. Однако же побеждали и подчиняли одну только местность, или один род, но не было такого, чтобы благодаря блистательному умению одного военачальника все эмиси разом повсюду были усмирены. Однако же Ёриёси-но асон не убоялся стрел и камней врага и сокрушил силы эмиси. Разве есть ещё в мире такой полководец? Даже тот, что сразил Чжи Чжи и Дань Юя, и тот, что выставил в столице голову правителя Южного Юэ[8], – и те не сравнились бы с ним.

39. О данных записях.

Нынче, сделав выписки из докладов о положении дел в провинции и собрав то, что говорят в народе, сложил я этот свиток. Писано это в тысяче ри от тех мест, и потому я, пожалуй, допустил немало ошибок. Пусть исправят те, кому ведома истина.

Источники и литература

1. «Сёмонки», «Муцу ваки», «Хогэн-могогатари», «Хэйдзи-моногатари» («Сказание о Масакадо», «Сказание о земле Муцу», «Повесть о смуте годов Хогэн», «Повесть о смуте годов Хэйдзи»), редакция и комментарии И. Сида, Ё. Инуи, К. Янасэ, К. Ясиро, Я. Мацубаяси. – «Нихон котэн бунгаку дзэнсю» («Полное собрание японской классической литературы»). Сёгаккан, Токио, 2002. Т. 41.

2. Такаки Итиноскэ  Нихон бунгаку но рэкиси (История японской литературы). Токио, 1991

3. Ямамото Ёсимицу «Муцу ваки»-но сакуся оёби тёсаку-но нэндай (Автор «Сказания о земле Муцу» и время его написания) – «Рэкиси то кокубунгаку» («История и японская литература»), сентябрь 1931

4. Нихон сёки (Анналы Японии). Пер., предисл. и коммент. А.М. Ермаковой и А.Н. Мещерякова. Т.1. – СПб.: Гиперион, 1997

5. Повесть о доме Тайра. Пер. И. Львовой; Предисл. и коммент. И. Львовой. – М.: Худож. лит., 1982

6. Сказание о Ёсицунэ. Пер. А. Стругацкого; Послесл. Е. Пинус; Коммент. А. Стругацкого. – М.: Худож. лит., 1984